Петр Авен: «Быстро создать систему поддержки искусства возможно только через частные деньги»

Альфа-Банк совместно с Министерством культуры РФ создали фонд «Венецианский павильон». €1 млн будет потрачен на реконструкцию павильона России в Венеции, построенного в 1914 году Алексеем Щусевым. Работы собираются начать сразу по завершении нынешней биеннале. Кроме того, рассматриваются планы между проведением биеннале использовать павильон как своего рода культурное посольство России — возможно, в нем будут проводиться концерты, выставки, кинопоказы. Два года назад реконструкцию павильона собирался осуществить фонд «Русский авангард» сенатора Сергея Гордеева, но этот проект не был реализован.

В: Вы объявили, что вкладываетесь в реконструкцию русского павильона. А какая концепция поддержки искусства вам более близка — французская государственная модель или американская, где искусство поддерживают частные фонды?

О: Я противник любого социализма и верю только в частные институты, потому что они более эффективны. Франция — страна «большого государства», и принятая государственная модель поддержки и управления искусством там работает достаточно эффективно с XVII века. Но то, что американцы создали за последние 150 лет, просто не имеет аналогов. В США богатые люди покупали искусство, дарили коллекции музеям, создавали свои частные музеи, фонды. Так относительно быстро создать систему поддержки искусства, я думаю, возможно только через частные деньги. Это то, что государство сделать не в состоянии. Поэтому, конечно, мне ближе американская модель — мне вообще нравятся частные музеи, которые несут на себе печать личности их хозяина, и самые сильные потрясения я испытываю именно там.

В: Вы видели биеннале — существует ли, на ваш взгляд, связь между статусом страны и тем, что она показывает в национальном павильоне?

О: Как неспециалисту, мне трудно оценить художественное качество в полной мере, но мне кажется, что связь не прямая. Вот в украинском павильоне очень интересно — здесь видна зависимость от того, что происходит в стране, от ее внутренней жизни: очевидно, что бурные политические, социальные процессы провоцируют рост искусства. А стабильно богатые страны зачастую не являются лидерами. Пример — Советский Союз после 1917 года, после взрыва авангарда. Поэтому связь между статусом страны и искусством, конечно, есть, но непрямая и неоднозначная.

В: Как вы оцениваете в этом смысле русский павильон — насколько он адекватен нынешней России?

О: Повторюсь, дилетанту трудно оценить качество современного искусства, потому что нужно понимать, что первично, что вторично. Я не могу сказать, что тут новое, а что повторение — я очень многого не знаю, но, на мой взгляд, русский павильон один из наиболее креативных. Там есть неожиданные вещи — прежде всего Гоша Острецов, и вот эта девочка с фонтаном — Ира Корина. Это изобретательные, интересные вещи. То, что мы видели у французов, у немцев, мне показалось куда более банальным и неинтересным. Так что наш павильон заведомо не худший.

В: С 1995 года я бываю на Венецианской биеннале, но никогда не видела такого повышенного общественного и государственного интереса к участию российских художников. Чуть ли не впервые за многие годы на открытие павильона приехал министр культуры, вы вот здесь, масса параллельных русских выставок. Чем вы объясняете эти бум и ажиотаж?

О: Россия сейчас менее интересна в мире, чем во времена Советского Союза, и нас понемногу забывают. Так что желание позиционироваться там, где это возможно, мне кажется понятным. Мы традиционно гордимся русской культурой, поэтому естественно, что государство обращает внимание не только на нефть и газ, но и на сферу культуры. Это нормальное желание быть заметными, важными, новыми и возможность дать понять мировому сообществу, что мы часть мирового культурного пространства и цивилизованного мира. Растущий интерес со стороны государства и общества к нашим презентациям в Венеции кажется закономерным и очень правильным, в том числе и со стороны министра культуры.

В: У вас не возникло ощущения, что на наших глазах в России возникает новое официальное искусство — скажем, в лице группы АЕС+Ф, показавшей в рамках биеннале свой новый фильм?

О: Не думаю, что это так. То, что делают АЕС+Ф, никак не является официальным искусством — они все-таки слишком деидеологизированы, а в официальном искусстве должна быть идеология. Современное искусство все-таки в основном вне идеологии. Может быть, через некоторое время эти художники и станут частью официоза, частью художественной элиты, но пока, на мой взгляд, этого не происходит. Хотя академиками они станут наверное.

В: Так уж почти все и стали — даже Олег Кулик получил медаль Российской академии художеств.

О: Желание Академии художеств остаться в культурном поле очень естественно и правильно. Сейчас нелепо быть академиками соцреализма. Вот наша Российская академия наук в моей профессиональной сфере — экономике — осталась вне современного поля, вне мейнстрима. А Зураб Константинович Церетели, который привлекает молодых кураторов, галеристов, современных художников, поступает очень мудро — ведь это и есть искусство сегодня. И это спасительно для самой академии. Другое дело, что это уже не совсем Академия художеств, скорее, Академия визуальных искусств. Ведь современное искусство — это не живопись и скульптура, это синтез живописи, кино, театра и даже литературы. Но это совсем не тот официоз, какой представляли советские академики, выполнявшие в первую очередь политический заказ.

В: Вы хотите сказать, что у государства сейчас нет идеологии в сфере искусства?

О: Нет, это не так. У государства определенная идеология есть — в какой-то степени либеральная, в какой-то степени по-прежнему державная и имперская. А современные художники все очень разные, с разным восприятием мира, поэтому отношения между искусством и государством неоднозначные.

В: Все достижения русского искусства последних десятилетий — 1960–1980-х и даже 1990-х возникли в ситуации невнимания со стороны государства и полного безденежья. Теперь у нас много организаций, фондов, коллекционеров, готовых поддерживать современное искусство, но хорошо ли от этого искусству?

О: Ответ банальный: для каких-то художников возможность продавать свои произведения — беда, а не благо. Не хочу называть имена, но даже на биеннале в Венеции мы видели ряд наших соотечественников, которые, безусловно, начали зарабатывать деньги и перестали заниматься собственно искусством. Поэтому это вопрос — какой режим лучше для художника? Возможность быстро заработать, учитывая, что совсем немногие наши художники стали известны на Западе и начали продаваться, с некоторыми из них сыграла плохую шутку. Но так было во все времена.

В: Какие у вас впечатления от биеннале в целом?

О: В целом очень мало вещей задевает — почти во всем присутствует ощущение вторичности. И мне кажется неправильным, что для того, чтобы понять некоторые произведения, требуется объяснение художника. Если картину надо объяснять, то это не очень хорошая картина. То же самое и с современным искусством. Вот у Гоши Острецова ничего не надо объяснять. Но мне понравились некоторые произведения — инсталляция с цветами и экранами Натали Юрберг (шведская художница, получившая на биеннале «Серебряного льва» как лучший молодой художник. — «Артхроника»), другая инсталляция с тенями и куклами на выставке «Создавая миры» («Игра теней» немецкого художника Ханса Петера Фельдмана. — «Артхроника»). В том же украинском павильоне понравилось действо, которое начинается, когда ты заходишь в зал. Сама идея интерактивного общения с искусством в таком явном виде мне кажется чем-то новым и интересным. Этот симбиоз музыки, освещения, визуального ряда. Мне кажется, такого еще не было.

В: Вынуждена вас разочаровать — сам прием не нов. Но это как в старой живописи — все пользуются одними и теми же красками, а картины получаются совершенно разные. А что вы думаете о новом венецианском музее Франсуа Пино? Он не вдохновил вас на то, чтобы начать коллекционировать современное искусство?

О: Чтобы коллекционировать современное искусство, нужно очень глубоко в это вникать — это уже совсем профессиональное дело. Или это надо отдавать на откуп приглашенным кураторам, как делает тот же Пино. Мне так неинтересно. Я привык покупать искусство сам — сам выбирать, сам принимать решения. А чтобы серьезно разбираться в современном искусстве, требуется время, которого у меня нет.