Медиа-активизм – не спонтанное хулиганство, а проект, требующий серьезной подготовки. Сегодня на Лобном месте под сенью кремлевских звезд и крестов Василия Блаженного прошел концерт радикальной группы Pussy Riot.  Участницы группы исполнили песню под названием «Бунт в России – Путин зассал». Восемь участниц после несанкционированного концерта были задержаны сотрудниками полиции, но отпущены в тот же день.

«АртХронике» удалось попасть на репетицию этого концерта, которая состоялась в начале января. Девушки тщательно готовились к выступлению и продумывали каждую деталь, включая время, которое требуется на переодевание в сценические костюмы.

В мартовском номере «АртХроники» читайте подробнее о группе Pussy Riot и медиа-активизме в современной России.

Блог феминистской панк-группы Pussy Riot под лозунгом «Убей сексиста, смой его кровь!» – http://pussy-riot.livejournal.com

Видео Pussy Riot на Красной площади с песней «Путин зассал» 20 января 2012 года

«Артхроника» поговорила с одним из крупнейших американских исследователей и теоретиков активизма в искусстве, а также записала лекцию, прочитанную в рамках фестиваля «Медиаудар» в Москве.

Вы разводите для себя искусство и активизм?

Я категорически не согласна с тем, что искусство может существовать автономно, искусство ради искусства. Это в прошлом, хотя многие продолжают так думать. Искусство теперь междисциплинарная вещь, и все, о чем думает художник – будь то история, социология, правосудие – также входит на его территорию, если автор действительно интересуется этими вопросами. Тут возможны варианты. Иногда художник может делать вещи, которые на первый взгляд никак не касаются социальных тем (например, рисовать абстрактные картины), но при этом в реальной жизни занимать активную позицию. Но также можно делать и политические работы, которые не будут активистскими. Я провожу это различие в своей книге.

Большая часть современного искусства довольно двусмысленна, оно может быть провокационным, но не призывать зрителя занять какую-либо позицию или изменить ее. Я не считаю, что активизм может изменить мир и вообще не верю, что искусство на это способно. Но я думаю, что мы должны проводить акции, пробуждающие наше сознание, заставляющие смотреть на вещи другими глазами. В этом и есть реальные изменения. Художники как раз способны на это, это очень продуктивный момент. Невозможно изменить мир, но можно изменить индивидуальное мышление.

Можно ли говорить о критериях качества в активистском искусстве и активизме вообще? Что считать успешным? Верно ли считать, что сама постановка правильного вопроса уже свидетельствует об удачности акции?

Да, это очень интересный вопрос, я рассматриваю его в книге. Что можно считать успешным? Для меня дидактическое искусство, которое просто доставляет послание,– это не то, к чему я стремлюсь. Здесь должно быть что-то от поэзии. Конечно, я не приравниваю искусство к чтению стихов, но для меня это что-то, что заставляет думать, что должно побудить к чему-то. Я считаю, что юмор – отличный инструмент для этой поэзии, тут должно быть нечто соблазнительное. Это можно назвать агитпропом, и в каком-то смысле так и получается. Но как куратору, мне это не близко. Мне важно наладить коммуникацию.

Вы упомянули пропаганду. В Советском Союзе пропаганды было очень много, у людей на нее выработалась определенная аллергия. Можно ли говорить о каких-либо положительных аспектах пропаганды?

Это сложная темы, и она меня очень интересует. Недавно я читала работу того человека, которого принято считать одним из отцов рекламы. Она ведь поначалу воспринималась не так, как сейчас, но очень скоро пришла на службу пропаганды, чтобы рекламировать идеи. Я смотрю на нее положительно, пока она выполняет критическую функцию.

В одном из московских музеев я видела советские открытки с политической пропагандой. Сейчас они выглядят смешно, как будто нарочно так делались, они такие прямолинейные, действуют прямо в лоб. Но для меня это все-таки слишком прямой ход. Так ведь поступает правительство, в США полно пропаганды.

Если художник интересуется проблемами общества и политики, вряд ли он превзойдет на этом поприще профессиональных политологов, социологов или философов. Насколько разумно в этом смысле художнику обращаться к активизму? Ведь в конце концов это требует большой ответственности.

Я глубоко убеждена, что мы все ответственны за то, что происходит вокруг нас. Чтобы влиять на события, мы все должны интересоваться происходящим, должны быть хорошо образованными, учитывать разные мнения.

Для меня крайняя точка – это справедливость. Я верю в справедливость. Когда дело касается классовых или гендерных вопросов, здесь всегда есть подавляющие и подавляемые. И я верю в справедливость для последних. Чтобы включиться в происходящее, требуется время, но это дело каждого.

Существует мнение, что, начав заниматься политическим активизмом, вступаешь в зону реальной опасности, когда невозможно оставить все, как было раньше, и необходимо сделать выбор. Вы согласны с этим?

Ты не должен идти дальше того, что тебе кажется правильным, относительно границ. Ты можешь быть провокативным, но это не значит, что надо становиться политиком. Просто понимать, что делаешь.

Недавно российская активистская группа «Война» выиграла государственную премию в области искусства за акцию «Хуй в плену ФСБ»…

Я слышала об этом, это просто фантастика!

… Если художник получает премию или же официальное признание, меняет ли это статус того, чем он занимается?

Художник может быть аппроприирован институциональным арт-миром, и это нейтрализует эффект. Думаю, здесь сам художник должен решать, как ему поступить. У Маркузе было понятие репрессивной толерантности – принять какую-то вещь, чтобы нейтрализовать ее воздействие. С одной стороны, это привлекает внимание к художнику. Но если после этого он станет вести себя как звезда, это проблема. Его начинают приглашать музеи, и то, что делает, становится чем-то внешним для самого него; он превращается в истеблишмент.

Вопросы задавал Валерий Леденёв

Нина Фелшин – искусствовед и куратор. Организовала  выставки «По ту сторону славы: представляя терроризм заново», «В синяках: полицейское насилие», «Доброе утро, Америка», «Ужасы войны: от Гойи до Голуба» и другие проекты, посвященные проблемам насилия и терроризма. Автор книг «Политика и иконография терроризма» и «Дух искусства как активизм». «Артхроника» взяла у Нины Фелшин интервью, а также записала лекцию, прочитанную в рамках фестиваля «Медеаудар» в Москве.

В 1991 году меня пригласили курировать выставку в художественной школе в штате Мэриленд под названием «Beyong Glory: Re-presenting Terrorism» («По ту сторону славы: представляя терроризм заново»). Это была выставка, собранная в память о погибших во время теракта на борту самолета. Погибли все пассажиры, в том числе и студенты этой школы, летевшие тем же рейсом. По некоторым предположениям – но не думаю, что мы когда-то узнаем это наверняка – теракт имел ливийский след. Когда директор галереи приглашал меня курировать этот проект, думаю, они предполагали, что выставка будет против терроризма в определенном его понимании. Но я хотела донести до людей другую идею, о том, что существует иной вид терроризма – государственный терроризм. Под этим я имею в виду ситуацию, когда правительство втягивается в террор против своего населения или населения другой страны. Например, упомянув Ливию, я совершенно не уверена, исходили ли тогда враждебные действия от правительства или же от кого-то еще. Думаю, вы так или иначе с этим знакомы. Это открыло новое измерение в проекте, дало начало множеству дискуссий с участием социологов, антропологов и не только.

По завершении выставки в одной газете вышла довольно глубокомысленная рецензия, поднявшая вопрос, почему я не затронула проблему террора против женщин. И позже, в книге по итогам выставки (там были материалы обсуждений и документация некоторых работ) я написала на эту тему статью «Women and Children First – Terrorism on the Home Front» («Сначала женщины и дети – терроризм на домашнем фронте»). Там я упоминала художников, работавших с этой проблематикой. Я провела исследование. Одна прекрасная работа – ее сделал автор из Калифорнии – представляла собой библиотеку и читальный зал, там были книги и много информации о домашнем насилии. Позже со мной связался глава одного издательства, которого очень заинтересовал этот проект. Он спросил, работали ли с этой темой другие авторы. Тогда, в 1994, когда мы разговаривали, это не было так популярно, и работ, вовлекающих зрителя, было мало. Я провела исследование и составила список из 11 групп, пригласила людей, которые могли бы написать хорошие статьи о них, а сама написала предисловие. Все эти группы сильно отличались друг от друга, и я задумалась, а что же у них могло быть общего. В отличие от политического искусства прошлых лет, важным здесь было то, что процесс был также важен, как результат, даже если после процесса оставался какой-то объект.

Работы были ориентированы на процесс, а не на вещь. Сейчас в институционализированном арт-мире художники стараются продать работу, выставить ее в музее; в некоторых случаях работа становится дорогостоящей, и это перманентный процесс. Это может быть документация работы, какой-то объект, но все это не подразумевают активности, ради которой они производятся. В Америке в 60-е и 70-е гг. существовал лэнд-арт, художники, уходили в пустыни, работали с ландшафтом, вне музейных стен – казалось, что они выходили за пределы арт-мира. Концептуалисты также не производили осязаемого объекта, делали проекты, провоцировавшие людей на размышления. Но институционализированный мир нашел способ превратить это искусство в товар, будь то ксерокопии или фотографии пейзажей.

С этими группами произошло то, что, возможно, и не подразумевалось – они стали фаворитами арт-мира. Была, например, группа Guerilla Girls, они критиковали художественную систему 80-х. В 1985 году была международная выставка в Музее современного искусства Нью-Йорка, и среди 110 участников было только 10 женщин. Это была своего рода инициация группы. Они провели исследования и собирали статистику, преимущественно в Нью-йорке, о том, сколько женщин-художников было представлено в частных галереях. Для музея «Метрополитен» они сделали плакат, изображавшей обнаженную женщину, надпись над которой гласила «Do Women Have to Be Naked to Get into the Met. Museum?» Это была анонимная группа, никто ничего о них не знал. В самом их названии присутствует игра слов: guerilla – участники революционного подполья и gorilla как вид обезьяны. Когда они делали перформансы, они носили маски горилл. Они звали меня в группу, но поскольку я была куратором, то возник бы конфликт интересов. Они все назывались именами известных женщин-художниц (Фрида Кало, Луиза Буржуа). Это был пример коллективного сотрудничества, у них не было ни лидеров, ни аутсайдеров. Но они работали в основном в пределах арт-мира. Их постер был перепечатан во многих художественных галереях города. Они адресовались к тем, кто ходит на выставки, посещает биеннале, то есть не чужд искусству. Это и есть то, что я назвала бы настоящей политикой идентичности. Их задачей было репрезентировать группу, так или иначе маргинализированную.

Хочу упомянуть другую группу – Women Action Commettee (WAC). Они возникли перед выборами, на которых победил Билл Клинтон. Я состояла в этой группе, мы не были анонимны. Мы проводили акции, затрагивавшие не только вопросы арт-мира, а адресовались более широко. Например, в Нью-Джерси был колледж, где были совершены изнасилования женщин-студентов. По этому делу проходили судебные слушания, на которые группа приходила в зал с барабанами, слоганами и песнями. Они поддерживали женщин в разных ситуациях, по проблемам абортов, трудоустройства и пр.

Возвращаясь к политике идентичности. По всему миру тогда прокатилась волна выступлений людей в защиту своих. У меня был очень интересный опыт работы в университете Уэзли. Группа, в которой я работала, была очень разнообразной, там присутствовали студенты из Азии, Африки, Латинской Америки. Я заметила, что все они формировали собственные группы, и это давало им определенный комфорт. Но в университете существовали и проблемы универсальные, которые касались всех. Было очень непросто собрать таких разобщенных людей вместе. Администрация поддерживала существование таких групп. Никто, конечно же, ребят к этому не принуждал, но университет этим пользовался, и люди были разделены. Это происходит и в обществе тоже, и на глобальном уровне. Как говорится, divide and conquer.

Можно провести различие между сотрудничеством (collaboration) и участием (participation). В первом случае – в идеале, конечно, – каждый участник вносит свой вклад. Это не обязательно предполагает лидера, направляющего людей. Вклад от каждого разный. Упомянутые мной группы изначально были группами сотрудничества. Другие группы, о которых рассказывается в книге, стремились своими акциями воодушевить людей, ранее не имевших голоса. Например, Миерль Юкелес (Mierle Ukeles). Она была связана с санитарной службой Нью-Йорка. Сотрудников этой службы называли мусорщиками (garbageman), а иногда и просто уничижительно «мусор». То, что она делала во всех ее проектах, было попыткой вернуть уважение этим людям. Например, она ходила по городу и пожимала руки всем работникам отдела.

Отсюда можно перейти вперед сразу к 11 сентября 2001 года. Тогда произошло нечто, заставившее меня изменить свое представление об искусстве и политике. Тогда уже были широко доступны цифровые медиа.  Это многое меняло, журналистские материалы можно было читать в интернете: читать о реакциях правительства, сборе данных об арабах или выходцах из Юго-Восточной Азии в некоторых случаях; о помещении их под арест, даже если они невиновны, но потому, что они арабы.

В то время я работала в Коннектикуте, но в течение трех недель после этих событий туда не ездила, не выходила из дома, все время сидела за компьютером и читала. Происходящее в мире было для меня важнее того, что происходило в искусстве. Но мне всегда казалось, что это можно совместить, искать какие-то связи. И проведением акций я тогда занималась гораздо охотнее, чем написанием книг. Я встречалась с людьми в группах по 20-25 человек, среди которых был студенты, писатели, журналисты, художники, и мы стали планировать акции, которые могли бы выразить наше сочувствие тем, кто пережил потерю.

Практически сразу после 11 сентября пошли разговоры о бомбардировке Афганистана, а в США поднялась волна патриотизма. При этом очень странным казалось то, что бедные люди, которые как раз пострадали от действий властей, также стали ходить в американскими флагами, например, цепляли их к машинам. Многие таксисты были по происхождению арабами. Они боялись – на людей нападали, и это был способ сказать, я тоже американец и горжусь этим. Мы вместе обсуждали это, пытались создать яркий визуальный образ. Идею подал один из участников группы, темнокожий художник Дред Скот (Dread Scott). Мы придумали слоган «Our Grief Is Not A Cry For War» («Наша скорбь – не призыв к войне»), а на лице носили защитные маски. В этом был двойной смысл. С одной стороны, это отсылало к тому факту, что при взрыве в воздух попало много токсичных веществ. Второй смысл был в том, что довольно скоро после этих событий стало ясно – необходимо быть очень осторожным в том, что говоришь. Это также символизировало молчание. Мы ходили по городу, останавливались в различных местах и молчали по целому часу. Мы неподвижно стояли, нас было легко фотографировать. Это привлекало очень много внимании прессы, в том числе и международной – ведь это как раз тоже важно, медиавоздействие (mediaimpact) активистского искусства.

Упомяну также другие вещи, к которым я имела отношение. Проект «Unconventional Heroes». Он был ответом на определенные обстоятельства в 2004 году. В Нью-Йорке тогда проходила Национальная конвенция республиканцев. Незадолго до этого началась война в Ираке. США изменились, многие проблемы были системными. Но тогда же появилась возможность раскрыть некоторые вещи, которые ранее замалчивались. Мы ведь не отдавали себе до конца отчета в масштабах репрессивных мер, предпринимавшихся правительством. Во время Конвенции было очень много демонстраций. Наша группа – тогда я принадлежала к Artists Network – решила создать программу «Unconventional Heroes». Опять же игра слов – неконвенциональные герои, выбранные во время Конвенции. Процедура отбора была очень демократичной, мы опросили огромное количество людей. Это были люди, совершившие рискованные поступки, но не потому, что это была часть их работы (как у спасателей, юристов), а как сознательный жест, часть их индивидуальности. Во времена Буша политика была чрезвычайно реакционной, сильное вляние получила религия. Был один студент из Монтаны, где тогда боролись против введения преподавания студентам креационизма взамен научной теории эволюции. Это 17-летний парень мобилизовал весь город, учителей, и они добились своего, продолжили заниматься наукой. Он стал одним из героев, которых мы выбрали.

Каждый день во время празднования Дня Благодрения в Америке проходят парады, спонсируемые сетью супермаркетов Macy’s. Этот парад очень коммерческий, настоящее рекламное шествие брэндов, но дети любят его. Организатор парадов в какой-то момент начал заказывать их план художникам. Однажды он пригласил Тома Оттернесса. Он делал этакие подрывные скульптуры, посвященные критике капитализма, которые при этом были очень яркими и игривыми, люди просто не считывали их подтекста. В этот год он сделал Шалтая-Болтая. На самом деле он репрезентировал Джорджа Буша – помните: «Humpty Dumpty had a great fall»? А также полицейского на лошади, символизировавшего приближение полицейского государства в США. Когда я разговаривала с автором, он назвал это «приватной шуткой» его и организатора парадов.

Не так давно я увлеклась военной политикой в Израиле и Палестине. Я сама еврейка, хотя и атеистка и не соблюдаю обрядов. Я принадлежу к группам Jews Say No и Jews Against Islamophobia. Была такая акция: перед приездом Кейптаунского оперного театра в Тель-Авив с постановкой «Порги и Бесса» группа активистов организовала нечто вроде флэшмоба возле театра перед началом спектакля. Они исполняли фрагмент оперы, использовав оригинальную музыку и тексты собственного сочинения, посвященные апартеиду. Акция призывала к бойкоту Израиля и сделана была очень иронично. Очень важно, что этот проект был попал на Youtube и получил огромное внимание мировой аудитории.

Другой проект – «Зеленая линия» – сделал бельгийский художник Франсис Алюс. Зеленая линия – это граница, проложенная в 1949 году, разделяющая Израиль и оккупированные территории, но ее пределы менялись по мере того, как Израиль захватывал все больше земель. Алюс ходил вдоль изначальный Зеленой линии с продырявленной банкой зеленой краски, намечая прежнюю границу. Что удивительно, никто его не трогал, даже снимали на видео. Недавно в Музее современного искусства Нью-Йорка была его выставка, и эту работу не включили. Это лучшая его работа, но очевидно, ее побоялись показывать, ведь она вызвала бы столько противоречий.

Хочу отметить, что, на мой взгляд, юмор – невероятно важная вещь, чтобы лучше донести свои идеи. Это он обладает очень большой субверсивной силой.

Илья Фальковский

Пригласили меня тут в Пермь, в жюри фестиваля кино и театра «Текстура». Не к добру, думаю. То, думаю, притесняют, а то привечают. То мастерскую отберут и тюрьмой грозятся, а то авиабилеты выдают и суточными ссужают. Не иначе как, думаю, метод кнута и пряника на пути моего исправления. Надо, думаю, поточнее разобраться, уяснить, что тут к чему. Поехал.

А в Перми, странное дело, где бы и кому бы меня ни представляли, так одну и ту же характеристику зачитывают. Прямо слово в слово повторяют. Видать, ориентировку на меня сверху спустили, и, чтобы не дай бог чего не перепутать, все ее заучили назубок. Вот и Марат Гельман, знакомя меня с девушкой, говорит: «А это, мол, Илья Фальковский, люблю его какпоэта…» Вот те раз, думаю, интересно, что именно Марат принимает за мою поэзию, неужто этот мой старый текст: «Дай п…зды, давай п…зды, крепко давай п…зды…»? Или, может, рэп-частушку «Танцуй, танцуй, пока стоит х…й…»? Хотел было поинтересоваться, но не решился – вдруг вскроется, что в ориентировке меня перепутали с реальным поэтом. Выгонят тогда из Перми. Кошусь на девушку – в ее глазах никакого интереса. А Марат знай себе продолжает, соловьиными трелями заливается: «А еще он художник, музыкант…» Вот, думаю, загнул, какой же я музыкант. Один раз, помню, участник нашей группы Катала решил поорать что-то нецензурное в микрофон, выдавая это за пение. Он мне тогда доверил с компьютера минус музыкальный пускать. А я с испуга так напился, что давай по кнопкам ноутбука, как по клавишам пианино, стучать. Компьютер сразу же завис, Катала орал безо всякого музыкального сопровождения. Немногочисленная публика нас тут же освистала, и из клуба с позором выгнали. Больше на сцене мне побывать не довелось. Гляжу на девушку – она по-прежнему ноль внимания. А Марат все льет сладкий елей: «Ну и, наконец, он известный левый мыслитель». Тут, смотрю, в глазах девушки какой-то огонек заиграл. И декольте ее ко мне даже как будто придвинулось, колыхаясь, словно Южно-Китайское море перед тайфуном. Вот это, думаю, то, что надо. Буду теперь левым мыслителем. Буду, как та же Деготь, по выставкам ходить, на все с важным видом коситься, языком цокать, зубом щелкать.

К тому же делать-то для этого ничего не надо. У нас ведь как: кем себя назовешь, за того тебя и принимают. Ходишь повсюду, говоришь: «Я, мол, писатель или музыкант». А кто там проверять будет, есть ли у тебя за душой хоть одна книга или пластинка. То же и с художниками. Вот наша группа «ПГ» десять лет себя выдавала за художников, ничего толком делать не умея, и надо же, кто-то повелся, поверил. Даже премию какую-то нам разок дали. А мы чем занимались? Брали из интернета чужие фотографии и в фотошопе их неумело обрисовывали. Правда, потом выяснилось, что иные художники еще того хуже. Даже фотошопом пользоваться не умеют. Наймут себе ассистента, он давай за них на компьютере вкалывать. А другие наймут чертежника, он – мастера, тот – рабочих, а они уже по эскизам здоровенные статуи отливают. А художник ходит себе, улыбается, зубы белые скалит: «Вон она, скульптурища моя, полюбуйтесь!»

Так что стал я левым мыслителем. Приглашают меня теперь в разные места. Даже на какую-то передачу в телевидение позвали. Звонят, говорят: «Приходите, мол, у нас передача аналитическая, посидим, подумаем, потолкуем – все, как вы любите». Оказалось, впрочем, заурядное ток-шоу. Вот и в «Артхронику» позвали – чего-нибудь умное написать.

Чего писать – не знаю. Дай, думаю, схожу на выставку какую-нибудь поглазею, благо их теперь в Москве завались. А потом напишу. На биеннале я из-за Перми опоздал, одна только выставка осталась, в «Артхаусе» (Arthouse squat forum – выставка в рамках биеннале, проходившая в едва отстроенных зданиях. – «Артхроника»). Прихожу, там внизу их газетка валяется. Читаю что-то примерно такое: раньше на Западе художники захватывали сквоты, жили в них долгие годы, потом их оттуда вытуривали. Новые владельцы переделывали сквоты в лофты и продавали их задорого. Им все удавалось благодаря раскрученности и репутации этих мест. Мы же, пишут устроители «Артхауса», проделываем то же самое, но только дико быстро, всего лишь за пару месяцев. Приглашаем художников с выставками в уже готовые лофты, обзываем эти лофты сквотами, потом художников выгоняем – и тут же лофты продаем. Классно!

Вот, думаю, неужто они такое пишут и сами не понимают, как комично выглядят? Ладно, смотрю выставку, тут друзья наши – Гоша, Жора, группа «ЕлиКука». У «ЕлиКука» кирпич на веревочке болтается – дернешь за веревочку, он тебе на голову падает. У Жоры Литичевского Тянитолкай в бассейне плещется. Смешно. Пойду, думаю, в соседний корпус зайду, там леваки, менее знакомые, может, у них чего посерьезнее. Я ж теперь сам левый мыслитель. Надо мне с их творчеством непременно ознакомиться. Захожу. У художника Бражкина караоке – кричишь в микрофон под революционные марши каких-то западных демонстрантов. У Тер-Оганьяна, того, что помладше, – молоток. Берешь, сам себя по лбу стучишь, и на нем какая-то печать образуется. Эх, думаю, хорошо, что группа «ПГ» больше в подобном не участвует. А то мы тоже раньше много шутили.

Но шутили-то мы, спрашивается, почему? Не потому, что думали вдоволь посмеяться, а потому, что полагали: сейчас такое время – никто серьезным речам не поверит, пафосу там и прямому высказыванию. Вот и хотели через юмор достучаться до зрителя, потолковать с ним по душам. Не понимали мы по тупости своей, что нынешнее искусство – это один сплошной интертеймент. Зритель, который должен обежать два здания по семь этажей, набитые выставками, как улей сотами, ждет только веселья. Вот и отводит этот зритель себе по две минуты на каждую картинку – куда уж там подумать и потолковать. Веселья ждет и покупатель, вешающий картинку у себя дома, чтобы похвастаться перед гостями и вместе с ними поржать над ней за бутылочкой коньяка. Веселья ждет и устроитель выставки, обычно милый в сущности человек, по долгу службы не имеющий права никого расстраивать.

Вот меня в редакции «Артхроники» спрашивают, почему сейчас в искусстве такая благость и затишье, куда, мол, активисты подевались. А они никуда не подевались, просто те, кто не захотел быть шутами гороховыми и обслуживать чужие лофты, отвернулись от искусства к более действенным занятиям. Попробовали что-то сделать в искусстве, поняли, что ни о чем серьезном поговорить не удается, и вымылись в уличный простор. Группа «Война», начинавшая с музеев, ушла в уличные революционеры. Группа «Бомбилы» предпочитает участию в выставках занятия «православным стрит-артом». Звоню Александру Бидину из группы «Агенда», спрашиваю его мнение. Он говорит, что участвовать в выставках, подобных той, что в «Артхаусе», все равно что «расписывать барские хоромы». Сам Бидин сосредоточился на медиаактивизме.

Художник Денис Мустафин считает, что нужно принимать участие там, где есть живая жизнь и движуха. «Нужно захватывать любые неинституциональные пространства и превращать их в свои», – говорит он. Позвонил я еще художнику Дмитрию Булныгину. Я же на основном проекте биеннале не был. А он был. Дай, думаю, узнаю его мнение. Он говорит: «Да не страшно, что ты не был. Там ничего интересного. Гаджеты одни, а не выставка». Спрашиваю: «А сам чего делаешь?» «Да вот, – говорит, – в подземном переходе рядом с домом плафоны в красный цвет раскрасил». На трансформаторной будке к надписи «Опасная зона» медведя единоросовского пририсовал, он там вверх ногами коптится.

Так что лучше уж быть просто уличным активистом – оживлять пространство вокруг себя. Ну, или на худой конец выдавать себя за левого мыслителя, чем за художника.

Текст Ильи Фальковского опубликован в журнале «Артхроника», №10, декабрь 2010 / январь, февраль 2011