Фото с сайта музея Метрополитен

Писатель АЛЕКСАНДР ГЕНИС о ностальгии американцев по рыцарскому прошлому, которого у них не было

Америка, понятное дело, не знала Средневековья, но не может отвести от него взгляд. Ностальгия по чужому прошлому привела Новый Свет к тому, что он стилизовал собственную историю по старосветскому образцу, проведя параллели между одиноким ковбоем и странствующим рыцарем, перестрелкой и турниром, золотой лихорадкой и поиском Грааля. В стране, лишенной руин и замков, нашлось новое применение Средневековью. Поскольку Америка в нем не жила, она в него играет. Очищенный от исторической достоверности рыцарский миф стал объектом этической фантазии и политической грезы. Характерно, что после 11 сентября Буш дал афганской кампании кодовое название «Крестовый поход». Генералы быстро одумались, ибо для мусульман это звучит не лучше, чем для гугенотов миротворческая операция «Варфоломеевская ночь», но замысел остался тем же: благородная война за свободу.

Американцы, впрочем, издавна импортировали Средневековье, ввозя его по частям и оптом. Как это случилось с монастырем, который Рокфеллер вывез по частям из Европы и установил в северном Манхэттене (сейчас там филиал Метрополитен. – «Артхроника»). Прожив в его тени первые 15 лет эмиграции, я навещал там Средневековье, с которым мне повезло вырасти.

В конце концов в пионеры меня принимали в Пороховой башне крестоносцев, чей Рижский замок XIII века те же пионеры приспособили под свои затейливые нужды. Теперь в нем поселился президент, а я живу в Америке, которая не отучила меня от любви к старинному. Поэтому я так часто навещаю рыцарские залы Метрополитен, где просторно и со вкусом расположилась лучшая в Западном полушарии коллекция оружия. С нею музею повезло дважды.

Нью-йоркские магнаты всерьез считали себя рыцарями наживы, которые обирают одних обездоленных, чтобы помочь другим. В демократической Америке деньги не могли купить титулы, и богачи обходились другими символами. У Херста, например, гостей встречал полый рыцарь в драгоценных доспехах, Морган держал в кабинете любимый шлем с плюмажем, но, к сожалению, не разрешил себя сфотографировать в нем. Постепенно все эти редкости перекочевали в Метрополитен, где оказались (и это вторая удача) под опекой энциклопедиста и романтика Бэшфорда Дина. Вундеркинд, который в 14 лет поступил в колледж, он стал экспертом в трех не связанных между собой областях знаний, но сохранил ребяческую любовь к рыцарям и стал основателем оружейного департамента в Метрополитен.

К столетию этого отдела музей не только устроил выставку, посвященную прославленному куратору, но и заново представил, забравшись в запасники, свою коллекцию.

Сам я – шпак, по жизни и взглядам. К счастью, мне не пришлось служить ни в какой армии, владеть огнестрельным оружием и дружить с людьми, которые с ним не расстаются. Пацифизм, однако, не мешает мне посещать наш рыцарский зал, не реже бойскаутов.

Почти не изменившись за сто лет, он сохраняет центральную идею не только Дина, но и Марк Твена: янки при дворе короля Артура.

Чтобы перенести нас в легендарную эпоху, зрителя встречает стяг Камелота: три золотые короны на зеленом фоне. Под ним – несущиеся во весь опор всадники. Фантазия – романтическая, кони – глиняные, зато доспехи – настоящие и очень красивые.

В Средние века война не исключала эстетического измерения, а подразумевала его. Доспехи были экзоскелетом, эмблемой человека в его высшем – героическом – проявлении.

Символический характер доспехов не мешал им быть вполне практичными. Вопреки современным заблуждениям, в латах (они весили 20–25 кило, меньше, чем снаряжение морского пехотинца) рыцарь мог сам забраться в седло, бегать, кланяться и, конечно, драться. Но смысл этих бесценных доспехов заключался в том, чтобы оттянуть, а не ускорить смертоубийство. Вложив состояние в обмундирование и годы выучки в то, чтобы им пользоваться, рыцари не терпели тех, кто обесценивал их доспехи. Когда на поле боя появились могучие, способные пробить стальную броню арбалеты, стрелков не брали в плен, а казнили на месте – чтобы они не портили парадную прелесть феодального сражения.

Каждый такой поединок, редко завершавшийся смертью, позволял налюбоваться стальным нарядом. В доспехах отражался вкус эпохи, развивавшийся вместе с архитектурой и подражавший ей – от стройной готики к округлым формам итальянского Ренессанса: бочка с талией.

Мастерство ремесленников достигает апогея в доспехах Генриха VIII, которого сейчас вновь сделал

чрезвычайно популярным телесериал «Тюдоры». Его авторы, строго следуя за источниками (я проверял), сумели осовременить давнее прошлое за счет одного рискованного, но беспроигрышного приема: секса. Их Генрих VIII отличается, что соответствовало действительности, непомерным либидо. Посмотрев все 40 серий, я не мог, изучая доспехи английского короля, не обратить внимания на кованый гульфик для «стального фаллоса», который Норман Мейлер приписывал Генри Миллеру.

Латы знатных рыцарей напоминали гобелен: на них не было живого места от узора. Под рукой чеканщика сталь превращается в изукрашенную ткань, покрытую натурфилософскими мотивами. Так, коня обряжают в доспехи, наглядно изображающие огонь и ветер. Одетая лошадь напоминает уже не животное, а броневик: железные вожжи, полированный шлем, рог для тарана. То же происходит и с рыцарем. Усложняя снаряжение от века к веку, он постепенно становился танком. Неуязвимый и неузнаваемый, воин нуждался в отличительных знаках – гербах, вымпелах, инициалах и номерах. В сущности, он носил на себе подробное досье, из которого окружающие могли узнать о нем не меньше, чем бюрократ о жертве или банкир о должнике.

«И это значит, – подумал я, – что игра эмблем и символов шла за Круглым столом короля Артура так же азартно, как и в нашей – бодрийяровской – вселенной, составленной из одних симулякров и имиджей. Если Бердяев назвал “новым Средневековьем” начало ХХ века, то Умберто Эко описал так начало ХХI.

Метрополитену, как и самой Америке, свойственен евразийский характер. Живя между двумя океанами, и страна, и ее главный музей всегда помнят о Востоке и горазды им любоваться. Интерес к Азии привел американцев к «открытию» Японии: Бэшфорд Дин отправился туда вместе с другими учеными янки. За несколько лет он познакомился со страной и ее древностями, одну из которых он привез с собой. Это доспехи самурая, которые стали любимым экспонатом его собрания – он даже снялся в них для вечности. Сто лет спустя восточная часть коллекции разрослась настолько, что позволяет сравнивать Восток с Западом.

Рыцарь – монохромный, черно–белый – сталь с серебром. Самурай носил пластины красного лакированного металла и набор ярких шнурков, бантов и завязок. На Западе металл заковывал воина, обращая его в робота. Японские доспехи тоже прячут человека, но они преображают его не в машину, а в зверя, в чудовище, в пришельца: меховые сапоги, рога, шлем с геральдическими зверьми, включая рыб и зайцев. Если рыцарь хорош в седле, то самурай лучше выглядит на коленях, когда его доспехи складываются в красочную пагоду. Уверен, что такие парадные доспехи оказались зерном, из которого выросли самурайские фильмы Куросавы: они слишком живописны, чтобы не появиться в кино.

Латы, конечно, – броня из стали, но японский оружейник прятал ее под ярким лаком. В восточных доспехах нет обнаженного металла, потому что краса и гордость стали отданы самурайским мечам, лучшими образцами которых гордится Метрополитен.

Сегодня, как и всегда, каждый изготовляют вручную, поштучно, с молитвой. Над одним мечом 15 человек работают шесть месяцев. Лучший в мире японский клинок – сандвич из металла, состоящий из одного миллиона слоев. Такой меч способен перерубить (есть документальные кадры) ствол пулемета. Но раньше оружие пробовали на осужденных преступниках, знак качества – три тела сразу. Помимо кровавой функции самурайский меч всегда отличали сугубо эстетические достоинства. Закаленная сталь образует на лезвии уникальные рисунки – хамоны, получавшие лирические название: «Туман в горах» или «Иней на листе». В сущности, это – полуабстрактные картины, живо напоминающие те пейзажи дзена, что учили самурая жить и умирать.

Прощаясь с выставкой, я не смог выбрать между Востоком и Западом, радуясь тому, что это не важно. Мир нарядной смерти надежно заперт в музее, где уже не представляет опасности. Если, конечно, не вспоминать новых, обвешанных взрывчаткой камикадзе, но они не попадут в музей.

Александр Генис

Нью-Йорк, ноябрь 2012

Александр Генис

1

Война – самая интенсивная форма контакта, и часто культура побежденного берет реванш, захватывая захватчика. Так поступали греки с римлянами, русские – с варягами, даже Япония отплатила Америке за Хиросиму, заразив битников дзен-буддизмом.

Когда 11 сентября в Нью-Йорке началась «война с террором», главный музей страны и города вступил в нее по-своему. В Метрополитен началась грандиозная реконструкция исламского крыла, куда в ХХ веке туристы заглядывали только изредка – по пути к буфету. Но сегодня искусство мусульманских народов предлагает себя в путеводители по XXI столетию, ибо глобус повернулся к нам исламской стороной.

Зная об этом и готовясь к испытаниям предстоящих конфликтов, исламская, прежде всего иранская, диаспора США оплатила существенную часть новой экспозиции. И в этом сказалась традиционная предусмотрительность национальных культур, каждая из которых устраивает посольство своего искусства в мировой столице – Нью-Йорке. Разумеется, в этой когорте и народы бывшего СССР – латыши, литовцы, эстонцы – пестуют свою инакость и чтят своих кумиров, чтобы отделаться от стертой «советской национальности». Русские, однако, в этом процессе никогда не участвовали, потому что никогда не боялись потеряться. Чем и воспользовались украинцы, открыв на оранжевой волне солидарности роскошный музей в даунтауне. Воспользовавшись отсутствием конкуренции, он предложил падким на авангард ньюйоркцам такую историю искусства, в которой его украинскими мэтрами стали все, кто бывал в Киеве, – Архипенко, Шагал, Малевич. И это – безошибочная тактика. Художник – лучший посол. Он предлагает чужим свое именно таким, каким его все готовы полюбить: красивым.

Условием взаимности служит знакомство с языком приходящей культуры. Над его словарем Метрополитен работал восемь лет. Плоды этих трудов – обновленное крыло, где нашла себе место тысяча лет истории, о которой рассказывают 1200 экспонатов одного из лучших собраний исламского искусства. Вернее – искусства народов, принявших ислам. Это не педантическая, а принципиальная оговорка, потому что нам предлагают не религиозную доктрину, а светскую культуру, созданную под влиянием религиозных запретов.

2

– Евреи, скованные той же заповедью «не сотвори себе кумира», пошли другим путем, – сказал Михаил Эпштейн, когда мы с ним смотрели выставку модернистов в музее, которого, в сущности, и быть не должно, – Еврейском. – Страшась нарушить закон, – продолжил он, – но и мечтая об этом, евреи изображали действительность, сознательно и старательно исказив ее. Отсюда можно вывести всю историю авангарда, разбившего зеркало искусства, чтобы создать непохожий мир из его осколков. Но здесь, в исламском крыле Метрополитен, жил исключительно послушный художник, и в этом заключался его гений.

Главное – судьбоносное и субстанциональное – свойство исламского искусства заключается в том, что оно, в отличие от нашего, результат не сложения, а вычитания. Повинуясь Корану, исламское искусство изъяло из своего репертуара человека, свело изображение к декоративному ряду и заменило действительность ее знаком.

В этой программе не зря чудится что-то знакомое и современное. Разве не то же самое стремились сделать с изобразительным искусством абстракционизм и концептуализм? Всякий запрет на пути искусства порождает альтернативную эстетику, позволяющую не просто обойти препятствие, а украсить забор и намекнуть на соблазн, за ним скрывающийся.

В залах Метрополитен зрителя встречает и провожает орнамент. Надо понять его роль и научиться пользоваться им по назначению, чтобы полюбить это искусство. Для нас узор – рама, фон, что-то необязательное, всегда вторичное, часто лишнее. Но если изменить оптические настройки, в орнаменте можно увидеть молитву, музыку и философию.

Бесконечная повторяемость элементов сплавляет в прекрасный узор все, что предлагает художнику традиция. Орнамент, как лианы, захватывает любое пространство, заполняя собой неорганизованную пустоту. Перебираясь с клинка на ткань, с керамики на стекло, с бумаги на кафель, узор достигает своей конечной цели на ковре.

Эти «висящие монументы» Востока расположились в отдельных залах – по-царски. Они к этому привыкли, потому что принадлежали царям: один – Петру, другой – Габсбургам, третий – Сулейману. Непомерного размера ковры заменяют Востоку все, чем нам дороги дворцы, – драгоценный паркет Зимнего, фламандские гобелены, византийскую мозаику, ренессансные фрески. Но роскошь ковра – другая. Выбрав произвольный мотив, ты, как в фуге, следишь за его превращениями, упиваясь богатством переходов и фантазией метаморфоз. Мелодия нити подчиняется могучей гармонии. Замысел ткача не подавляет, а лишь направляет прихотливый рисунок. Вглядываясь в приключения узора, ты проникаешь в его музыкальную тайну и впадаешь в транс.

Собственно, в этом и есть умысел ковра. Портативный мотор медитации, он приглушает звуки, усыпляет бдительность и вводит в то состояние безмятежной лени, которое с завистью описывали европейские путешественники, возвращавшиеся с исламского Востока.

Интересно, что ковер прекрасно отвечает первому условию, которое мы представляем нашему искусству. Ковер нельзя пересказать словами. Репина можно, Перова нужно, Брюллова хочется. Но ковер не поддается интерпретации. Он иллюстрирует не жизнь, а определенное состояние духа, которое сам же и навевает. Это еще не значит, что ковер – идиллия. Напротив, он живет конфликтом, как тот, «Императорский»,в котором пятнистые леопарды ловко и страшно расправляются с элегантными антилопами. Но и эти вполне реалистические сцены охоты втягиваются в общий ритм, уравнивая фигуры с узором, чередующим кровь и любовь, жизнь и смерть, войну и блаженство. Бесконечность орнамента ковра – как прообраз бессмертия. И в этом смысле ковер и правда самолет: он отрывает от земли.

3

Если ковер – икона неграмотных, то каллиграфия – цвет рафинированной учености. Ислам писал на всем, что придется, считая алфавит универсальным символом. При этом каллиграфия подчинялась тем же декоративным законам, что и другие виды исламского искусства. Первый из них – движение. Письмо, как флот, плывет по бумаге. Вертикальные черты мачт, раздувшиеся паруса округлых букв, крутые борта горизонтальных линий: «Я список кораблей прочел до середины…»

Но каллиграфия не только является орнаментом, она еще и дополняет его. Воинственная асимметричность восточного письма кажется бунтом художественной воли, вырвавшейся из-под узды геометрического порядка. Но это мнимая революция, ибо узор не воюет, а танцует с письмом. Вместе они образуют замысловатые па – на горле кувшина, стене дворца или шлеме воина. Эта пляска дервиша продолжается от иберских границ до китайских, где исламская каллиграфия сталкивается с поэтикой иероглифа, чтобы выявить разительное и плодотворное противоречие двух традиций.

Китайская письменность, которую я недолго, но восторженно изучал, состоит из самодостаточных знаков. Каждый иероглиф занимает свой невидимый квадрат и являет собой чудо сбалансированной композиции. Его можно выпилить из фанеры лобзиком, можно повесить на стенку, даже выколоть на руке. Кроме того, каждый иероглиф – еще метафора, ребус, поэма. Поэтому и каждая строка – совет мудрецов, чью лепту нужно рассмотреть и взвесить по отдельности.

В исламской традиции каллиграфия – вязь, поток, струя фонтана. Письмо течет и льется, омывая и связывая все, до чего доберется. Статика и динамика письма отражают векторы двух культур. Одна – центростремительная, другая – центробежная: когда Китай считал себя центром мира, ислам стремился его захватить.

Парадокс в том, что Дальний Восток оказался нам понятнее Ближнего. Запад, приняв и полюбив дальневосточную эстетику, изменил свой вкус и скорректировал привычки. Мы впустили в музеи чужую перспективу, научились аскетизму буддийской пустоты, стали есть суши и смотреть костоломное китайское кино. Но исламская культура, с которой Запад столк нулся, когда он еще был крестоносцем, сегодня нам часто кажется немой. Тем интересней услышать ее голос, заполнивший 15 новых залов музея Метрополитен.

Текст Александра Гениса опубликован в журнале «Артхроника», №10, декабрь 2010 / январь, февраль 2011

Там, где нью-йоркский куратор Джиони увидел лишь любопытный культурный феномен, наш колумнист обнаружил образы своего личного прошлого.

Выставка “Остальгия” рассказывает, как тяжело жилось при советской власти – и без нее», – прочитал я и подумал, что описание критика «Нью-Йорк таймс» обнимает всю историю, ибо жизнь трудна в независимости от режима. Это высказывание напомнило мне девиз газеты «Эмигрант»: «Для тех, кто уезжает, и для тех кто, остается», то есть для всего человечества. В обоих случаях универсальный замах лишает проект своего предмета, что, говоря о выставке, соответствует действительности.

«Он рисовал то, что занимало его больше всего, – женщин. В распаленном мальчишеском воображении они задирали юбки, обнажали груди и комментировали происходящее. Самое привлекательное в этом бедном разврате – декорации. Скромный, но уютный быт поздних 1960-х»

«Остальгия» – локальный феномен, возникший у немцев, когда они, сломав Стену, стали благодушно вспоминать то, что за ней пряталось: карликовые автомобили «Трабант», Катарину Витт и Дина Рида по прозвищу Красный Элвис. Природа этого феномена примерно та же, что манит моих московских гостей на Брайтон-Бич, где все еще можно купить кепку-аэродром, ковер с лебедями, лифчик на четыре пуговицы и мясорубку харьковского завода. Ко всему этому выставка не имеет никакого отношения.
Собранная с миру по нитке экспозиция представляет искусство или то, что таковым считается, на территории, которая раньше называлась Восточной Европой, а теперь как придется. Одни живут в Центральной Европе, другие – в Северной, третьи – в Южной, четвертые – в Западной, но уже Азии. Если их что и объединяет, то это не зыбкое настоящее, не смутное будущее, а таинственное прошлое, полное магических артефактов, волшебных метаморфоз и сверхъестественных феноменов, которые составляли старую и заражали новую жизнь.

«Остальгия» – эклектичное собрание, произвольно включающее одних знаменитостей (Булатов, Пивоваров, Монастырский) и исключающее других. Но это и не важно. Самое интересное тут – не знакомые имена и работы, а обочина этой обильной, пятиэтажной выставки, где посетитель может сам себе соорудить боковой сюжет из подручного материала.

Такую стратегию оправдывает эстетическая логика. Молодой Набоков, хваля Зощенко и Ильфа и Петрова, проницательно заметил, что успешными героями советской литературы могут быть только дураки и жулики. За плюшевым, как он говорил, занавесом оригиналы-маргиналы.

Поэтому столько народу толпится у стенда с работами глухонемого Александра Лобанова, который провел жизнь в сумасшедшем доме, рисуя автопортреты с ружьем собственной конструкции нечеловеческого размера, а также Ленина и Сталина. Как часто бывает с фантазиями наивного художника, эти работы, способные украсить любой музей народного искусства, преисполнены оптимизма и паранойи. На них изображен любимый и в Техасе счастливый мир хорошо вооруженной справедливости, где всем достается по заслугам: одним – пуля, другим – добыча. Неудивительно, что постоянный мотив Лобанова – охота. Когда нельзя ни сказать, ни услышать, она – тоже способ коммуникации.

Если экспонаты Лобанова представляют советский триллер, то социалистическому сексу отведена стена рисунков из «Ленинградского альбома», созданных Евгением Козловым, когда он был маленьким. Способный подросток, он рисовал то, что занимало его больше всего, – женщин. В распаленном мальчишеском воображении они задирали юбки, обнажали груди и комментировали происходящее. Самое привлекательное в этом бедном разврате – декорации. Скромный, но уютный быт поздних 1960-х. Обои в цветочках, канцелярские стулья, пионерская койка, веселенькие занавески. За окном – дождь, птицы, троллейбусы. Да и женщины в этих порнокомиксах – не экзотические красавицы из недоступного «Плейбоя», а свои – одноклассницы в тренировочных штанах, строгие учительницы, снявшие панталоны, но не очки, библиотекарша, медсестра, продавщицы, соседки. Приключения Незнайки и его друзей с половыми признаками. Трогательная смесь школьного реализма с не слишком причудливой фантазией. Полудетская утопия, от которой щемит сердце, как от «Амаркорда».

Другая стена того же – удачного – зала отведена отечественной робинзонаде. Художник Владимир Архипов годами собирал самодельные вещи. Их вызвали из небытия дефицит или скупость, а может, изобретательская удаль, заставляющая умельца придать одному предмету другое, чуждое ему назначение. Если, скажем, граммофонную пластинку осторожно нагреть и согнуть, то получится цветочный горшок. Не очень удобный, но родной, непокупной, дикий, вернее – домашний. Галерея таких головоломных вещей, названных автором «случайным фольклором», – свидетельство хитрой жизни, умевшей приспособиться к любым обстоятельствам и украсить их.

Чтобы художник смог настичь неофициальную реальность, ему не всегда надо было ее искать или сторожить. Иногда она сама просилась в кадр, как это случилось с Николаем Бахаревым, покорившим американских зрителей снимками сугубо частной жизни. В отличие от работ выставленного по соседству знаменитого Михайлова, здесь нет ничего подсмотренного или спровоцированного. Бахарев снимал на заказ отдыхающих. На фотографиях – выбравшиеся на природу полуголые люди в старомодных купальных нарядах. Они радостно смотрят в камеру, предвкушая закуску и выпивку. Бутылки откупорены, дети присмотрены, дамы не стесняются полноты, мужчины – лысины. Время остановилось в то счастливое мгновенье, когда все довольны пикником, собой, погодой и фотографом.

Что получится, если растянуть мгновенье, показывает Ольга Чернышева в своем видео «Марш». Маленькие кадеты, собранные по какой-то державной причине, стоят на параде, который на американский манер, но под русский марш украшают танцем длинноногие «чирлидерши». Между мальчиками и девочками – пропасть в десять лет: они не интересуют друг друга, отчего шоу лишается смысла. Ребята мучительно борются с зевотой, девицы улыбаются злыми лицами и шепчут подружкам гадости. Сценка идет несколько минут, и я смотрел ее трижды, обнаруживая в снятом новые смыслы. На первый взгляд – старое и новое: «верблюд нюхает рельс». Но эти рельсы никуда не ведут, потому что марш – на месте. Разнятая и слепленная жизнь не склеивается заново, и это, пожалуй, самая политическая работа из всех на выставке, если не считать ее изюминки.

Я никогда не был в Албании, но видел ее издалека. Один раз – из Черногории, другой – с пляжа на Корфу. В обоих случаях – без огней из-за перебоев с электричеством. Поэтому не слишком удивился, зайдя в зал, где показывали фильм о Тиране, столице самого бедного государства Европы. Город производил впечатление брошенного на произвол судьбы. Блочные новостройки выглядели оксюмороном: черные дома белого цвета. Они казались даже не разрушенными, а разложившимися – как трупы в морге без холодильника. Окна разбиты, фонарей нет, улиц тоже, вместо них то ли рвы, то ли окопы.

И вот мэром такого города становится профессор, художник и политик Эди Рама. Не в силах отстроить город, он, часто вопреки желанию жителей, решает его перекрасить. В Тиране начинается кампания под лозунгом, который с учетом коммунистического прошлого Албании следует перевести «Даешь краски!». Маляры пользовались только яркими цветами, и вскоре город превратился в супрематическую фантазию. Красные, синие, желтые квадраты расчленили уродливые блоки. Один пестрый квартал сменял другой в карнавальной чехарде, которая не отменяла, но отстраняла разруху – бродячие собаки, разрытые дороги, бездомные у костров.

Собственно, в этом противоречии и заключался объект медитации, которую автор видеопроекта представил на суд зрителей. Что это – потемкинская деревня, разросшаяся до миллионной столицы? Авангардная версия социалистической показухи? Издевательство над горожанами, получившими арт-проект вместо исправной канализации? Предвидя эти вопросы, тиранский мэр объясняется со зрителями с экрана: «Чтобы жить по-человечески, – говорит он, – мы прежде всего сами должны стать людьми – красивыми и разными. Городу нужен цвет, как женщине – губная помада, без которой она не чувствует себя женщиной».

Этот тезис убедил далеко не всех. Тем более что многие на выставке сочли Тирану хеппенингом, городом, которого и быть не может. Но сам я мэру поверил, ибо больше всего ценю в искусстве умение устроить пикник на обочине.

Нью-Йорк