Григорий Клин

Взломщики кодов

Интерес к произведениям старых мастеров неизменно высок. Впрочем, характер этого интереса ныне заметно изменился. Вслед за маститыми историками искусства, знатоками-connoisseur, мэтрами гештальтпсихологии и психоанализа за расследования дел старых мастеров рьяно взялись самые разные энтузиасты, пользующиеся как руководством не только брауновским «Кодом да Винчи», но и обширным арсеналом спецсредств. В ход идет криминалистика с дактилоскопией, эксгумацией и криптографией, ботаника в той ее части, что касается наркотических средств, стоматология и офтальмология вплоть до откровенного оккультизма — все, за исключением самого искусствознания. Похоже, что теперь быть знатоком классического искусства для многих означает уметь расшифровывать тайнопись и знать историю болезней художников и их моделей.

Взваливать всю вину за эпидемию «джокондомании» и вообще за весь ажиотаж вокруг творений старых мастеров на одного лишь Дэна Брауна было бы несправедливо. «Код да Винчи» лишь констатировал сегодняшнее беспокойное состояние тех умов, которые готовы инвестировать свои конспирологические наклонности в искусство и окончательно растратить запасы серого вещества в попытках разгадать действительные или (что чаще) мнимые секреты старых мастеров. Прежде, то есть в первой трети прошлого века, этим (конечно, не секретиками и шифрами, а значениями и смыслами) занимались весьма незаурядные люди. Такие, например, как далеко небесспорный истолкователь Леонардо и Микеланджело Зигмунд Фрейд и до сих пор неколебимый авторитет искусствознания Эрвин Панофский. Вряд ли отец психоанализа и его современник, основатель иконологии и теории «скрытого символизма», могли себе представить, к чему приведут их изыскания. «Мысль гения доживает свои дни в голове бездарности» — этот диагноз писателя Сигизмунда Кржижановского следовало бы отнести даже не столько к автору занимательной конспирологии «Кода». В основном под него подпадают многочисленные «брауны», смотрящие на старую живопись как на шифровальный аппарат «Энигма» или панель кодового замка, порывающиеся раскопать прах художников и их моделей ради очной ставки со своими собственными домыслами и фантазмами.

ИСКАТЬ КОСТИ МАЭСТРО ПОСЛЕ ГУГЕНОТСКИХ И ЗАТЕМ САНКЮЛОТСКИХ ПОГРОМОВ — ДЕЛО БЕЗНАДЕЖНОЕ

ОКУЛИСТЫ И ОККУЛЬТИСТЫ, ИЛИ БЕДНАЯ ЛИЗА
Итальянец Сильвано Винчети, пожалуй, самый неуемный и вездесущий следователь по делам старых мастеров. Периодически он будирует СМИ своими сенсационными заявлениями: найдена могила Караваджо, уже начались поиски захоронения Джоконды в бывшем монастыре Св. Урсулы и останков Леонардо да Винчи в часовне замка Амбруаз на Луаре. Чем приводит в трепет не только французских музейщиков (искать кости маэстро после гугенотских и затем санкюлотских погромов — дело безнадежное, а нового погрома хотелось бы избежать), но и, как оказалось, потомков той самой моны Лизы дель Джокондо. Ее прапраправнучка Наталья Гвиччардини, принцесса Строцци, публично потребовала оставить ее предков в покое, добавив, что, если даже какие-то останки будут обнаружены, восприятие шедевра великого мастера от этого никак не изменится.

Пока дело не дошло до металлоискателей и георадаров, Винчети подверг луврскую «Джоконду» своеобразному офтальмологическому осмотру, во время которого чудесным образом обнаружил в ее зрачках два инициала — LV и CE (первый, понятно, он определил как сигнатуру Леонардо, над расшифровкой второго ломает голову до сих пор). Видимо, в руках окулиста оказалось не простая лупа, а некое магическое стекло, поскольку прежде ни один реставратор и искусствовед такого никогда не наблюдал. Впрочем, Сильвано Винчети еще очень далеко до методов арт-оккультистов из Всемирного фонда «Зеркало священных картин». Те с помощью зеркал, установленных напротив произведений Леонардо, Рафаэля, Микеланджело и других мастеров Возрождения, умудряются лицезреть как бы скрытые от непосвященных явления чаши Грааля, древа познания и даже самого ветхозаветного бога Яхве. Бог им в помощь, но Ватикан отнесся к их открытиям весьма и весьма скептически.

Что же касается Винчети, то он не первый, кому не дает покоя лик Джоконды. Еще раньше ее освидетельствовал отоларинголог из Окленда Кристофер Адур, диагностировавший у бедной Лизы паралич лицевого нерва. В историю ее болезни вписал несколько строк и некий американский стоматолог Джозеф Борковски: «Выражение ее лица типично для людей, потерявших передние зубы». Обобщая опыты подобных диспансеризаций, французская Le Monde язвительно заметила: «Завтра нам будут доказывать, что для статуи “Мыслителя” Родену позировал законченный кретин, а прообразом “Русалочки” Эриксена была жительница Копенгагена, не умевшая плавать».

БОГИ-НАРКОМАНЫ И ХУДОЖНИКИ-АЛХИМИКИ, ИЛИ «ДУРМАН ОБЫКНОВЕННЫЙ»
Свой вклад в иконологию решили внести ботаники из Британских королевских садов Kew Gardens, благо и ходить им было недалеко — в Национальную галерею Лондона, где находится один из шедевров Сандро Боттичелли «Венера и Марс». Прежде эту картину было принято считать аллегорией всепобеждающей силы любви, способной усмирить агрессию. Что и явствовало из самого изображения: на уснувшего после любовных утех бога войны спокойно взирает самая прекрасная из небожительниц. Однако у ботаников свой профессиональный взгляд. Растение, которое держит в руках один из игривых сатиров, чем-то им напомнило datura stramonium, то есть «дурман обыкновенный» — сильное наркотическое, галлюциногенное растение из семейства пасленовых. Таким образом, высокая аллегория как-то сразу приземлилась, поскольку воитель оказался обыкновенным наркоманом.

Что же после этого можно сказать о Венере? Да и о самом Боттичелли? «Очень трудно искать черную кошку в темной комнате, особенно если там ее нет». Однако итальянка Роберта Лапуччи поступила вопреки предостережению Конфуция. То, что Микеланджело да Караваджо пользовался камерой-обскурой, прообразом фотокамеры, — общеизвестный факт. Однако настойчивая исследовательница взялась доказать, что знаменитый мастер кьяроскуро, то есть светотеневой моделировки, был самым что ни на есть первым фотографом: мол, он не только проецировал в затемненную комнату различные объекты и фигуры, но и закреплял их изображения на холстах. Иначе говоря, работал почти как с диапроектором. Причем в качестве светочувствительной основы пользовался порошком из истолченных светлячков. Конечно, довольно трудно представить себе Караваджо за таким колдовскими или алхимическими манипуляциями. И потом, что теперь поделать с многочисленными караваджистами, продолжателями дела мэтра, которые не были замечены в таких деяниях? Или весь караваджизм коту под хвост?

ОТПЕЧАТОК ПАЛЬЦА ЛЕОНАРДО ЦЕНОЙ В $100 МЛН
Если вышеперечисленные открытия расценивались лишь по шкале рейтингов горячих сюжетов в информационных лентах и прочих СМИ, то случай с портретом La Bella Principessa имеет прямое касательство к деньгам. Случилось так, что некая Жанна Маршиг предъявила претензии к компании Christie’s на том основании, что специалисты аукционного дома неправильно атрибутировали сданный ею на торги рисунок на пергаменте — «Профиль молодой девушки в платье эпохи Возрождения» (это полное название работы размером 33х23,9 см). Да еще и продали его с молотка на нью-йоркских торгах 1998 года как работу неизвестного немецкого художника начала XIX века за какие-то $17 тыс., а это, мол, была работа самого Леонардо да Винчи.

Скорее всего дама была не в курсе последующих перемещений La Bella Principessa, в частности, того, что рисунок был в очередной раз продан в 2007 году как та же самая немецкая работа в нью-йоркской Ganz Gallery за чуть большую сумму в $19 тыс. А фантастическую оценку в $100 млн рисунок получил тогда, когда оказался в коллекции некоего швейцарца канадского происхождения Питера Сильвермана, застраховавшего его ровно на такую сумму перед выставкой в Гетеборге. На цену повлияло заключение приглашенного коллекционером почетного профессора Оксфорда Мартина Кемпа (кстати, довольно много иронизировавшего по поводу теорий упомянутого «леонардоведа» Сильвано Винчети). Мартин Кемп заявил, что в верхнем левом углу пергамента им был обнаружен отпечаток пальца да Винчи, похожий (как важно для дактилоскопии это «похожий») на отпечаток на известной леонардовской картине «Святой Иероним». При этом эксперт даже решился утверждать: рисунок изображает Бьянку Сфорца — дочь миланского герцога. Однако дело в том, что хотя Леонардо не раз привлекался к суду, но отпечатков пальцев с него никто не снимал, а потому и «эталонный» оттиск на «Святом Иерониме» под вопросом. Кстати, и на пергаменте Леонардо никогда не рисовал.

Но, конечно, это все неважно, когда речь идет о таких прозрениях, которые позволяют издавать сенсационные статьи и монографии, выпускать популярные телесериалы и которые привлекают к теме «старых мастеров» все более многочисленных досужих любителей искусства. Одни из которых ломают головы над кодами, в то время как другие рассчитывают эффективность инвестиций в старое искусство.

Двенадцатого апреля, в День космонавтики, который в этом году будет отмечаться с особой помпезностью, поскольку речь идет о 50-летнем юбилее полета Юрия Гагарина, нью-йоркское отделение Sotheby’s проведет распродажу реликвий советской космонавтики. Топ-лотом станет дубликат «гагаринской» капсулы-спутника «Востока 3КА-3» — аппарат «Восток 3КА-2», за три недели до исторического запуска совершивший испытательный полет с манекеном пилота «Иваном Ивановичем» и собакой Звездочкой на борту. Двухметровая в диаметре сфера, овеянная историей, но с выпотрошенной технической начинкой, предварительно оценена в диапазоне $2–10 млн.

На такие высотные эстимейты советские космические реликвии еще не забирались. Нашим космосом Sotheby’s торгует почти 20 лет. Первая и самая широкая распродажа произошла в декабре 1993 года, когда в Нью-Йорке с молотка ушло 226 лотов, принесших в итоге устроителям $6,82 млн. Вывезти все это добро из распавшегося СССР не составляло труда для аукционного дома — контрольные службы дремали. Личные вещи космонавтов сдавали их домашние, космическое оборудование — полуразвалившиеся КБ.

На нью-йоркские торги были выставлены черновик служебной инструкции Ю. Гагарину с его автографом ($74 тыс.), военная форма первого космонавта ($34 тыс.), его тренировочный скафандр ($112,5 тыс.), дневник космонавта Константина Феоктистова с вкладышем-автографом Гагарина ($354 тыс.), вилка и консервный нож Германа Титова, которыми он пользовался в полете ($7 тыс.), логарифмическая линейка главного конструктора Сергея Королева ($24 тыс.), скафандр Алексея Леонова, в котором он тренировался перед выходом в космос из корабля «Восход-2» в 1965 году ($255,5 тыс.), пробы лунного грунта, доставленные АМС «Луна-16» ($442,5 тыс.).

Торги прошли не без курьезов. Как бы заочно были приобретены «Луноход-1» вместе с посадочной ступенью станции «Луна-17» ($68,5 тыс.) и гитара космонавта Александра Лавейкина ($13 тыс.): первый лот и поныне находится на Луне, а второй на тот момент обращался вокруг Земли на орбитальном комплексе «Мир», пока его вместе со станцией не спустили и не затопили в 2001 году в Тихом океане.

Самым дорогим лотом торгов стала капсула «Союза ТМ-10», в которой 10 декабря 1990 года со станции «Мир» спустились на Землю Геннадий Манаков, Геннадий Стрекалов и японский журналист Тахиро Акияма (на окончательную цену в $1,65 млн, вероятно, повлияло то, что на капсуле остались автографы космонавтов). Тогда же впервые на торгах мелькнул и пресловутый «Иван Иванович», доставшийся за $190 тыс. миллиардеру Россу Перо. Тот его потом передал в Смитсоновский национальный авиакосмический музей.

Второй космический аукцион Sotheby’s прошел в 1996 году как-то глухо. Свидетельства о нем противоречивы: одни утверждают, что уже там капсула «Восток 3КА-2» предлагалась за $800 тыс., но поскольку больше $500 тыс. за нее никто не давал, лот сняли с торгов, другие ничего этого не помнят.

В 2008 году Sotheby’s попытался провести аукцион «космических документов». Однако топ-лоты торгов — копия трехстраничного машинописного отчета первого космонавта о полете корабля «Восток», написанного через трое суток после приземления, и страничка текста выступления Гагарина перед Госкомиссией, предлагавшиеся за $500–700 тыс. и $200–300 тыс. соответственно, интереса у публики не вызвали. Памятные листки остались в коллекции все того же Росса Перо, приобретшего их все на аукционе 1993 года.

Возможно, что планируемый очередной запуск на торги одной из главных космических реликвий — капсулы «Восток 3КА-2» — будет вполне удачным. В качестве подъемных ему — грядущие «гагаринские» торжества. Так или иначе за ходом торгов будет присматривать старый знакомый — «Иван Иванович», одолженный для предаукционной выставки у Смитсоновского музея.

В декабре с площадки Музея современного искусства Салоников стартовал многосту­пенчатый выставочный проект «Космос русского авангарда: искусство и исследование Вселенной. 1900–1930 гг.». Его конструкторы — директор музея Мария Цанцаноглу, известные искусствоведы Джон Боулт и Николетта Мислер — при создании аппарата использовали наработки супрематистов, конструктивистов и «проекционистов» из знаменитой коллекции Георгия Костаки. Другую часть работ предоставили музеи Москвы и Санкт-Петербурга, Твери и Тулы, а также частные собрания Афин, Лондона и Цюриха. Подъемную силу проекту придали идеи философа-мистика Николая Федорова и фантазии отца космонавтики Константина Циолковского. В длительный полет (за три года выставка облетит несколько европейских городов) для подстраховки взяли икону «Вознесение Ильи Пророка», а для бодрости — советские киноленты «Аэлита» (1924) и «Космический рейс» (1936).

Искусство русского авангарда давно вращается на высокой культурной орбите среди выставок, научных монографий и искусствоведческих конференций. Однако о нем, как о давно запущенной космической станции, широкая публика стала несколько забывать: мол, конечно, там, в эмпиреях, что-то еще продолжают исследовать, но ничего особо нового оттуда ожидать не приходится. Инерцию этой незаинтересованности попытался преодолеть Музей современного искусства Салоников, решив ради эксперимента несколько отклонить орбиту авангарда и посмотреть на него под иным углом зрения. Для этого, конечно, в расчетах нужно было сделать определенные допущения и поправки. В выставочной формуле «русский авангард — русский космизм» пренебрегли теоретическими наработками и пластическими опытами западноевропейского формализма. И получилось так, что русский авангард со всеми его «измами» возник сам по себе, как бы из небытия и сразу. Однако в начале было Слово, и этим словом был «проект». Такой, например, как у создателя мистического учения «Философия общего дела» Николая Федорова, чья «проективная гипотеза» наряду с идеей о воскрешении умерших включала в себя «регуляцию природы» и «космизацию» науки и жизни. Отсюда при определенной направленности ума как производные можно вывести и «проуны» («Проекты Утверждения Нового») Эль Лисицкого, теорию и опыты «проекционизма» Соломона Никритина и, наконец, «Реконструкцию звездного неба» Франциско Инфанте и Нонны Горюновой (эти артефакты 1960-х годов служат своего рода эпилогом к выставке).

В своих откровениях, а точнее, в научно-фантастических повестях Константин Циолковский, развивая идеи Федорова, провидел будущность космического человечества (не отсюда ли взялось «астрономическое бытие» Климента Редько?), управляемого вселенскими президентами (привет «председателю земного шара» Велимиру Хлебникову и «председателю пространства» Малевичу) до тех пор, пока это самое человечество не обратится в сплошную «лучистую энергию» (уж не был ли знаком создатель «лучизма» —> Михаил Ларионов с «Теорией космических эр»?). Впрочем, у Константина Эдуардовича не все так трагично. После «терминальной эры» (чем не апокалипсис?) из лучистой энергии должны возникнуть «сверхлюди», которые будут-де все знать и при этом ничего не желать (чем не ангелы?). Не о том ли пророчествовал и отец супрематизма: «Преображая мир, я иду к своему преображению, и, может быть, в последний день моего переустройства я перейду в новую форму…»

Конечно, не стоит принимать худож­­ни­­-ков-авангардистов за техников, которые, наслушавшись гуру космической философии, ринулись осваивать «спиральные туманности» и «планиты для землянитов». Хотя, например, Иван Кудряшов, будущий супрематист, в юности и помогал Циолковскому монтировать его авиамодели. Инженеры-практики появились позже. О них, безымянных для художественной среды энтузиастах-технарях, собравшихся в 1927 году на Тверской, 68, на 1-ю Всемирную выставку моделей межпланетной аппаратуры и техники, вспоминают попыткой реконструкции и кураторы «Космоса русского авангарда».

К слову сказать, на той экспозиции побывал и будущий главный конструктор, молодой Сергей Королев. Вот если бы он тогда ошибся адресом и попал на выставку авангардистов? Мы бы и в космос не полетели, и нечем было бы гордиться.

А так, 2011 год указом президента РФ объявлен Годом российской космонавтики, понятно, в ознаменование 50-летия полета Юрия Гагарина. Выходит, что выставка в Салониках оказалась на орбите актуальности. Правда, пролетит она мимо нас.

Торговля русским искусством, которую несколько осадил пресловутый кризис, похоже, постепенно переходит с шага на рысь. По крайней мере об этом свидетельствуют итоги «русской недели» в Лондоне. С 29 ноября по 2 декабря аукционные дома Christie’s, Sotheby’s, Bonhams и MacDougall’s в одной упряжке заработали 45 млн фунтов, что на 5 млн фунтов больше прошлогоднего результата. Причем эту разницу во многом нужно отнести за счет MacDougall’s, вышедшего в лидеры продаж благодаря совершенно неожиданному взбрыкиванию цены на картину Николая Фешина. Его «Маленького ковбоя» понесло к отметке в 6,9 млн фунтов.

Притом что взнос Christie’s в корзину общего итога лондонских торгов составил 1/3 (то есть 14,9 млн фунтов), далеко не все его предварительные ставки оправдались. Абрамцевско-талашкинские поделки «народного модерна» не вызвали у публики энтузиазма, не был продан «Амстердам ночью» Алексея Боголюбова, а в ходе торгов «Большая пирамида в Гизе» Айвазовского больше не стала — она ушла в пределах эстимейта за 361 тыс. фунтов. Натюрморты Кончаловского, хоть ранние, хоть поздние, спросом не пользовались. Случилась продажа за подъемные по нижнему эстимейту 881 тыс. фунтов его полуимпрессионистического «Версаля. Аллеи» (1908), который, кстати, показывался на московской и петербургской ретроспективах художника. Низом эстимейта (за 892 тыс. фунтов) ушла и самая дорогая в нынешней коллекции Christie’s картина — «Дама в белом, сидящая в саду» Константина Коровина. И уж совсем под планкой ориентировочных оценок оказалась «Ауа, женщина племени банда» Александра Яковлева, приобретенная за 601 тыс. фунтов. Таким образом, планка, установленная в прошлом году на яковлевские работы его «африканской» серии 1925–1926 гг. топовой продажей за 2,5 млн фунтов «Тити и Наранга, дочери вождя Эки Бондо», взята не была. Впрочем, и на Sotheby’s с Яковлевым выше прыгнуть не удалось.

Сильной стороной Christie’s, как это часто бывало, оказался сектор декоративно-прикладного искусства. Парные дворцовые фарфоровые вазы, изготовленные на ИФЗ в 1856–1860 гг., были проданы за вполне прочные 993 тыс. фунтов, а табакерка с эмалью гильоше и с миниатюрным портретом Николая II, созданная мастером фирмы Фаберже Генрихом Вигстремом, ушла за рекордные для такого рода изделий 937 тыс. фунтов. Вместе с другой табакеркой, правда, от фирмы Кехли (за 505 тыс. фунтов), но с такой же персоной на миниатюре, подержанный императором аксессуар перешел в руки коллекционера Александра Иванова, собирающего свой музей в Баден-Бадене.

Тремя аукционами Sotheby’s сумел в итоге набрать 10,3 млн фунтов. В неспешном ходе торгов обозначились некоторые успехи, правда, очень местного значения. Такие, как продажа «Дельфиниумов» Грабаря за 181 тыс. фунтов, ушедших чуть ниже верхнего эстимейта в 200 тыс. фунтов. Пуантилистические цветы сочли рекордом для живописи Игоря Эммануиловича (неужели кто-то следит за такими его спортивными достижениями?). Но вот действительно курьез произошел с обливной керамикой Врубеля, проданной за такую же сумму. Правда, майоликовый «Ассириец (Пророк)», аналоги которого имеются и в наших музеях, стартовал с 30 тыс. фунтов, прибавляя шаг за шагом. Но кто же мог предсказать, что цена его вырастет шестикратно? В итоге — странный рекорд для искусства Врубеля.

Хорошее живописное качество плюс досконально выверенный провенанс (сначала собрание датского королевского дома, затем английского) обеспечили ведуте Боголюбова «В канун праздника. Санта-Мария делла Салюте. Венеция» достойный ее прирост и уход за 881 тыс. фунтов против 400–600 тыс. фунтов по эстимейту. Вероятно, «Танец кули-кута» все из той же «африканской» серии Яковлева, судя по массированной рекламной рассылке Sotheby’s, готовили к рекорду. Однако пляска черного колдуна с ножами — своего рода показательный перед туристами мастер-класс по жертвоприношению девственниц богу грома и молний Санго — особого ажиотажа не вызвала. Жертва с эстимейтом в 1 млн фунтов осталась недооцененной, и картина ушла за 937 тыс. фунтов.

Скромные цены, скромные итоги торгов (на этот раз 3,4 млн фунтов), но при этом бойкий уход вещей из зала — политика Bonhams. Если тут можно говорить о какой-либо топовой продаже, то только о позолоченном столике с мозаичной столешницей из полудрагоценных камней, изготовленном на Петергофской камнерезной фабрике по заказу Николая I для императрицы Александры Федоровны. В 1920-е годы монарший подарок, изъяв из Зимнего дворца, реализовали не слишком дорого через госконтору «Антиквариат», и он затерялся где-то в Германии. По прошествии торгов столешница будет отсвечивать ее новому обладателю сиянием аж 916 тыс. фунтов.

Уже несколько лет как MacDougall’s претендует на место коренника в упряжке четырех аукционных домов, торгующих русским искусством. Если прежде он ставил себе в заслугу вал реализованного и суммы выручки, то, видимо, теперь есть повод хвастать топами. Такие «топики» обозначились уже на аукционе графики, на котором с четырехкратным превышением эстимейта ушла акварель Михаила Зичи «Нубиец с кальяном» (162 тыс. фунтов) и с трехкратным «Зима в Юкках» Николая Дормидонтова (74 тыс. фунтов). На топ живописных торгов претендовал и дипломный пейзаж Ивана Шишкина 1860 года «Вид на острове Валаам. Кукко» (его малоформатный вариант находится в ГРМ), и «Возвращение домой» Ильи Репина. Два года назад шишкинский «Валаам» был продан на хельсинском аукционе Bukovskis почти за €1 млн. Сделав «наценку», MacDougall’s предложил его уже за 1,2 млн фунтов (по верхнему эстимейту). Нынешнему обладателю «диплома» Шишкина он достался за 1,8 млн фунтов. А вот репинское «Возвращение» так и не вышло за пределы эстимейта, остановившись на пороге в 882,6 тыс. фунтов.

Однако самый громкий аукционный «топот» пришелся на, в общем-то, довольно обычную для бойкой кисти Николая Фешина вещь. «Маленький ковбой» — малыш в джинсовке, оседлавший табуретку, был написан художником на американском Западе в 1940 году — буквально взбрыкнул и пустился в шальной галоп, перемахивая барьеры на пути от 500–700 тыс. фунтов по эстимейту до конечных 6,9 млн фунтов. На эту «лошадку» до торгов никто и не думал ставить. Услужливые в таких случаях слухи доверительно сообщали, что тут не обошлось без некоей игры. Положим себе из приличия не верить им. Ведь торги азартны, как скачки, и бывает, что кого-то вдруг да понесет.

Вопрос лишь в том, что станет делать с этим разгоряченным лотом (а по сути, он стал самой дорогой русской картиной 2010 года) нынешний его обладатель. «Лошадка-то «запалена», как говорят жокеи, то есть загнанна. Кто же ее потом купит по такой цене?

В Центральном доме художника проходит выставка номинантов премии Кандинского, самой крупной национальной премии в области современного искусства. В экспозиции участников лонг-листа 2010 года нельзя не заметить некоторые изменения: стало меньше «консервов», то есть тех, кто из года в год осаждал ПК в ожидании, что их откроют; ощутимее присутствие молодых и пока малоизвестных художников, причем во всех номинациях. Все они оказались экспонентами своего рода временного музея современного искусства, в который бывший член жюри премии, экспозиционер Андрей Ерофеев превратил 3-й этаж ЦДХ, разделивший выставку на тематические блоки и покрасивший ее во все цвета радуги.

Вероятно, для простоты зрительского восприятия или для удобства ориентации членов жюри в лонг-листе претендентов Андрей Ерофеев обошелся с экспозицией, как с diary или с телефонной книгой: работы 44 номинантов распределены по семи тематическим разделам-блокам, окрашенным в разные цвета спектра. Возможно, эта колористика — дань великим мастерам авангарда, в большей степени Казимиру Малевичу и Александру Родченко, в меньшей — Василию Кандинскому.

Впрочем, листать этот «ежедневник» бывает что и удобно. К примеру, акрилово-желтый стенд «Протестного искусства» уже издали, как цвет светофора «Внимание!», предупреждает о встрече с «Пролетарским концептуализмом» «Синих носов» и с сериями зарисовок Виктории Ломаско и Антона Николаева из зала Таганского суда. Блок ветеранов-пересмешников из главной номинации и остроумных молодых карикатуристов из «Медиа-арта», вероятно, имеет для экспозиционера особый смысл. А то, что от протеста до галлюцинаций всего один шаг, демонстрируют картоны из озорной серии художника «молодежной номинации» Григория Ющенко «Волшебная психоделическая милиция». Помещенная на такую же желтую подложку серия естественным образом смотрит на обширный раздел «Психоделического реализма», в котором вполне обоснованно находятся проект производства синтетических алмазов из усопших ветерана ленинградского «некрореализма» Владимира Кустова (впрочем, эта его «Кристаллизация» выглядит вполне респектабельно, как витрина ювелирного бутика), рисунки а-ля Дюбюффе на наждачной бумаге Антона Литвина, незавершенные, вероятно, по причине артистической психодрамы, панно-вышивки молодой Татьяны Ахметгалиевой и бедлам-инсталляция «Колумбарий» тоже молодых, мало кому —> известных художников-архитекторов Андрея Кулешова и Михаила Иванова.

Вообще по количеству участников раздел «Психоделики» уступает лишь «Пластической экспрессии» и «Диалогу с музеем». Впрочем, некоторых из блока «экспрессии» можно было бы перевести в палату «Психоделики». В ней, скажем, выглядели бы вполне органично гигантские космические споры, привидевшиеся Дмитрию Каварге (на самом деле проект его science-art «Волос Кулика»), и вещающий металлический куб Андрея Кузькина («Один, или Тайная жизнь»).

Однако большая часть художников, по мнению экспозиционера, все же стремится именно в музей. Одни, как группа АЕС+Ф и Рауф Мамедов, уже давно, другие, как группа Recycle (Андрей Блохин и Георгий Кузнецов), — сравнительно недавно. АЕС+Ф вышли в лонг-лист с видео и цифровыми коллажами «Пир Тримальхиона», Рауф Мамедов — с фотополиптихом «Молчание Марии».

Recycle могли рассчитывать на особое зрительское внимание, поскольку подготовили своего рода законченный парамузейный ансамбль — с мусорными баками в виде римских саркофагов, муляжами микеланджеловских «рабов» из строительной сетки и витражами из комиксов. От стройматериалов к «Жилищу» (так называется раздел) — вполне логичный ход. Впрочем, с жильем, как известно, у нас всегдашние проблемы. О том, где иным придется жить, не без доли черного юмора размышляет архитектор Александр Бродский, чья инсталляция с трехъярусными нарами, развевающимися занавесками и дребезжащими ложками в подстаканниках кому-то навеет мысли о дальней дороге (проект так и называется — «Дорога»), а кому-то — о казенном доме.

Концептуализм, как видно, постепенно уходит в прошлое: художников этого направления в экспозиции меньше всего. Видимо, чтобы подогреть к нему интерес, экспозиционер выкрасил этот малонаселенный раздел в ярко-апельсиновый цвет. На вернисаже ветеран московского концептуализма Никита Алексеев устроил действо с разрезанием длинного свитка рисунков со своим curriculum vitae и одаривал публику нарезкой. Не подкупа ради, а перформанса для.