Галерея «Ковчег», Москва 27 января – 20 марта 2011

Опыт конца прошлого века, когда в массовом порядке «последние становились первыми» (говоря прозаичнее, когда художники андерграунда оказались лидерами арт-сцены), должен бы подтверждать старую истину: будь собой, и тебе воздастся. Однако обилие оптимистических примеров все же не делает эту формулу законом. Талантливые аутсайдеры могут так и остаться аутсайдерами – даже после исторической «смены вех». Увы, самобытность еще не гарантирует попадания в вечность.

Если попытаться проанализировать, почему художники из круга Федора Семенова-Амурского (это был именно круг, не претендовавший на единую эстетику и избегавший совместных манифестов) не попали впоследствии в перестроечную и постперестроечную «обойму», то вывод напрашивается: их ставка на «продолжение модернизма» себя не оправдала. Отнюдь не случайно представители «молодежного крыла» (упомянем хотя бы Бориса Орлова, Дмитрия Пригова, Ростислава Лебедева), одно время подвизавшиеся в этой компании, пошли, что называется, другим путем. Оттого их работ и нет на выставке — здесь фи­гурируют лишь «твердые семеново-амурцы».

Пожалуй, из них публике знакомы имена лишь самого Федора Васильевича, выпускника ВХУТЕМАСа, «формалиста» и самодеятельного теоретика искусства, а также (и даже в большей степени) — его ученика Игоря Шелковского, который от этого ученичества никогда не отрекался. Про остальных же – Григория Громова, работавшего под псевдонимом Гри-Гро, Александра Максимова, Ивана Смирнова, Павла Ионова – вспомнят сегодня разве что знатоки московской художественной ситуации образца 1960–1970-х годов. Что совершенно не отменяет необходимости изучать вопрос. Если отбросить теорию о линейном и последовательном развитии искусства, при котором все «маргиналии» заведомо несущественны, то общая картина, конечно, усложнится — но окажется при этом куда занимательнее, чем общепринятый «краткий курс».

Да, деятельность творческого сообщества, неформально возглавляемого Семеновым-Амурским, отпадает не только от эстетики соцреализма, что вполне очевидно, но и от большинства установок «левого МОСХа», и от стратегии «другого искусства». Эти люди верили в возможность возрождения модернистского «большого стиля», в непреходящую ценность формалистских категорий. Однако заветы Пикассо, Матисса, Кандинского и прочих столпов не рассматривались в качестве догм. В экспозиции нетрудно увидеть, до какой степени вольно трактовались «правила игры». И в какой мере участники этого процесса не походили друг на друга. Признавая авторитет Семенова-Амурского, они не стремились следовать его манере, полагая, что в искусстве не существует «единственно верного рецепта». Да и сам Федор Васильевич, который был намного старше сподвижников, свое влияние на них не переоценивал. «Я не учитель, а подсказчик. Учитель ведет, а подсказчик подталкивает. Учитель губит — заставляя делать под себя, а подсказчик исправляет».

Считать ли, что этот метод себя не оправдал, принимая во внимание невписанность художников из круга Семенова-Амурского в контекст сегодняшнего понимания недавней истории искусства? Но, между прочим, помянутый Игорь Шелковский нашел-таки достойную себя нишу, оставаясь верным воззрениям молодости. У тогдашних его друзей-единомышленников уже нет возможности для маневра, для адаптации, ибо до наших дней они не дожили. Зато у зрителей имеется шанс взглянуть на плоды их деятельности без пренебрежения, без шор, именуемых «критериями успеха». При таком взгляде многое может увидеться по-другому.

Галерея «Ковчег», Москва 26 ноября – 19 декабря 2010

Когда того или иного художника относят к поколению шестидесятников, обычно имеют в виду все-таки не возрастные параметры. Мало ли чья молодость пришлась на то бурное десятилетие. В шестидесятники брали и берут за другое: за былой бунтарский дух, к примеру, или хотя бы за приверженность к оттепельной эстетике. С этой позиции следует признать, что Григорьева причислена к данному подвиду ошибочно. Скорее за компанию с ее друзьями-ровесниками вроде Павла Никонова, Михаила Иванова, Бориса Маркевича. Хотя она действительно начала нащупывать свою тему в 60-е годы, подлинный взлет у нее произошел позднее. А гражданственной публицистике и протесту она за всю жизнь так и не научилась. Переименовать ее в семидесятницу? Однако ниша занята. Пусть даже Наталия Нестерова не раз признавалась, что без влияния Григорьевой ее собственная живопись выглядела бы иначе, все же Екатерину Евгеньевну не причислить к тогдашнему «карнавальному» тренду. Не говоря уже об андерграунде, от которого она была далека по соображениям прежде всего творческим. Другая стихия.

Словом, шестидесятничество для ее характеристики мало подходит, семидесятничество тоже. Но если уж необходим какой-нибудь лейбл, то пусть будет «левый МОСХ». Этот термин хотя бы подразумевает круг знакомств и способ существования. Правда, о григорьевской живописи он не даст внятного представления. Скажем так: живопись эта вроде бы соответствует союзохудожническим критериям «хорошего тона», однако внутренне с ними почти порывает. Она была рисковым художником. В том смысле, что не колебалась отказываться от надежных рецептов ради созидания «из праха» собственного мира. Именно мира, «мирка» даже, не Вселенной. На звание демиурга не замахивалась — хватало тех «небольших» задач, которые сами собой всплывали в умозрении. Только почему-то получалось, что их решение вело к значительным последствиям.

При всей своей программности и последовательности Екатерина Григорьева была художником интуитивным. Тот самый ее мир (как она называла его в записях, «мир малого, слабого, прекрасного») находил выражение в формах не всегда объяснимых, даже загадочных. А речь-то шла о пресловутом мещанстве, о провинциальном укладе жизни, о «сантиментах» и тихих переживаниях. Всего-навсего. При желании сюжеты нетрудно разложить по привычным полочкам — натюрморт, пейзаж, жанровая сцена. Было бы зачем. Вообще-то подобное начетничество к пониманию сути не ведет. Автор просто (милое словечко «просто») взрывает устойчивую гармонию, включает живописную «аритмию» и яростно-смиренным порывом соединяет личную «революцию» с мещанскими архетипами. Без иронии, без снобизма, без назидания. Если не изменяет память, никто другой в нашем искусстве этого не делал.

Выставка в «Ковчеге» не выглядела исчерпывающей ретроспективой. Здесь отсутствовали музейные работы (хотя Григорьева и не считалась в советское время «звездой», многие музеи покупали ее холсты — без всякой «разнарядки»), не включены и некоторые важные опусы из частных коллекций. Тем не менее зрелище получилось довольно репрезентативным. Хронология – от тех самых шестидесятых до 2010 года (Екатерина Григорьева ушла из жизни минувшим жарким летом). Первая мемориальная выставка, пожалуй, и не должна была выглядеть «полным собранием сочинений». Требовалась веха, нужен был образ-срез, чтобы привлечь зрительское внимание. Разумеется, не всеобщее. Таким художникам всеобщее внимание не грозит, да и надо ли за него бороться? Пусть увидят те, кому небезразлично.