© bergenassembly.no

Объявлены имена участников Первой триеннале современного искусства в Бергене «Понедельник начинается в субботу». Об этом сообщается в пресс-релизе, поступившем на адрес редакции.

В список участников первой выпуска триеннале вошли:
Aeron Bergman & Alejandra Salinas
Christian von Borries
Olga Chernysheva
Chto Delat
Keti Chukhrov
Carlfriedrich Claus
Lars Cuzner & Fadlabi
Josef Dabernig
Stephan Dillemuth
Dora García
Pedro Gómez-Egaña
Boris Groys
Inti Guerrero
Ane Hjort Guttu
Dmitry Gutov
Jan Peter Hammer
Francis Hunger
IRWIN
Kiluanji Kia Henda
Yuri Leiderman & Andrey Silvestrov
Jumana Manna & Sille Storihle
Ivan Melnychuk & Oleksandr Burlaka—Grupa Predmetiv
Eduardo Molinari — Archivo Caminante (совместно с Azul Blaseotto, Ana Broccoli, Ala Plástica, Hernán Cardinale)
Anna Oppermann
Uriel Orlow
Our Literal Speed
Pavel Pepperstein
Aleksandr Rodchenko
Roee Rosen
Ada Rybachuk & Volodymyr Melnychenko
Renata Salecl
Konstanze Schmitt
Benedict Seymour
Andreas Siekmann & Alice Creischer
Maxim Spivakov
Imogen Stidworthy
Władisław Strzemiński
Pelin Tan & Anton Vidokle
Mariusz Tarkawian
Minze Tummescheit & Arne Hector—cinéma copains
Urban Fauna Laboratory
Dimitri Venkov (совместно с Antonina Baever)
Jan Verwoert
Clemens von Wedemeyer
Wong Men Hoi

Первый выпуск триеннале современного искусства в Бергене (Норвегия) озаглавлен по роману братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу».
Кураторы – Екатерина Деготь и Давид Рифф.
Событие пройдет с 31 августа по 27 октября, даты открытия – 29 и 30 августа (для прессы и гостей мероприятия).

Триеннале в Бергене была учреждена по инициативе правительства Бергена. По словам организаторов, для нее был выбран особый исследовательский и художественный формат, получивший название «Бергенская Ассамблея» и предоставляющий участникам больше времени и возможности для исследований и размышлений.

По словам организаторов, первый выпуск триеннале задуман как «архипелаг вымышленных научных институтов». Как сообщается в пресс-релизе проекта, его идея родилась из того соображения, что «парадоксальным образом современное искусство оказывается тем местом, где магия диалектического материализма романа Стругацких получает свое продолжение, пусть даже в качестве соучастника того опустошения, которое несет воображаемый капитал, или в качестве жертвы активной прекаризации и ограничений».

Бергенская Ассамблея

Материалы по теме:
Интервью Екатерины Дёготь и Давида Риффа, 14.05.2013

Екатерина Дёготь и Давид Рифф, Берген, 2013 © Thor Brødreskift

Первый выпуск триеннале в Бергене (Норвегия), озаглавленной по книге братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу», пройдет с 31 августа по 27 октября. Ее кураторы ЕКАТЕРИНА ДЁГОТЬ и ДАВИД РИФФ рассказали ВАЛЕРИЮ ЛЕДЕНЁВУ, почему термин «куратор» применительно к ним не совсем уместен, чем их привлекает феномен советских НИИ, а также о том, что общего у  нынешних биеннале с художественным романом и научным исследованием 

– Во всех сообщениях в СМИ о предстоящей триеннале в Бергене вас называют кураторами этого события, хотя в пресс-релизе, распространенном еще до московской пресс-конференции, говорилось, что у триеннале куратора в привычном понимании не будет. В чем все-таки будет заключаться ваша роль?

Еатерина Дёготь: Официально мы называемся conveners – слово, не существующее в русском и буквально означающее тех, кто приглашает участников на конвент. Этот термин был придуман вместе с названием «Бергенская ассамблея» еще до того, как нас пригласили. Вероятно, Совет таким образом хотел выдвинуть альтернативу кураторству, которое переживает кризис и нуждается в обновлении. Convener приглашает, скорее, людей к участию, нежели привозит произведения на выставку.

Для меня это звучит страшно идеалистично, мне, как я ни старалась, не удалось идентифицироваться с фигурой того, кто созывает Ассамблею, собирает людей вместе и  главное – верит, что самим этим жестом все проблемы будут решены и никаких отношений власти больше не будет. Мы, конечно же, приглашаем, прежде всего, людей, но мы также берем и некоторое количество готовых произведений, в том числе исторических, и я совсем не считаю, что в этом есть что-то проблематичное. Что мне представляется позитивным в термине convener, так это то, что он может предполагать некую новую систему авторства и суб-авторства, когда приглашенный художник внутри своего сложносоставного проекта является куратором других проектов. Все это не просто размывает, а уничтожает границу между куратором и художником, причем с обеих сторон.

Давид Рифф: В термине «куратор» действительно есть проблемы, он имеет несколько религиозное звучание, как будто речь идет о выборах Папы Римского, и в эпоху движения Occupy и Арабской весны, когда в Бергене как раз думали, как назвать новую триеннале, слова «Ассамблея» и conveners звучали очень привлекательно. Однако теперь, когда эти движения рассеиваются или меняют свои цели, это уже более проблематично.

Мы поняли, что мы, скорее, директора фиктивного НИИ, как двуликий Янус Полуэктович в романе Стругацких: одновременно ученые и администраторы. Мы должны постоянно лавировать между собственными интересами и художественными практиками, с одной стороны, и чисто бюрократическими задачами – с другой. Следить, например, за бюджетом, за таймингом, а также, чтобы наши художники, они же младшие научные сотрудники, работали не слишком мало, но и не слишком много.

– В настоящее время в мире существуют более сотни крупных международных биеннале и триеннале. Какие вызовы встают перед теми, кто занят организацией – кураторством, если в данном случае такое понятие уместно, – еще одного события подобного рода?

ДР: Это довольно странный «часто задаваемый вопрос»: «Как вы вообще пишете книги, учитывая, как много их издается каждый год?». Биеннале – это такой жанр вроде романа, и, возможно, этот жанр становится доминирующим в том же смысле, в каком роман доминировал в XIX и ХХ веке, пока его не сменил жанр фильма. Биеннале в определенном смысле наследник их обоих вместе со всеми их противоречиями. Это глубоко посткинематографическая, пространственно-дискурсивная, внутренне нарративная форма. Это способ рассказывать истории, озвучивать проблемы, и именно это делает данную форму столь привлекательной в качестве поля развертывания идей.

ЕД: В начале 2000-х годов «биеннализация» сильно критиковалась как неолиберальный инструмент промовирования новых художников и новых городов. Имелось в виду, что серьезные музейные выставки как бы лучше, достойнее. Однако ситуация все время меняется, и на данный момент большую и сложную выставку с интересным нарративом, со множеством персонажей, с исторической перспективой (что нас интересует) можно сделать только в качестве куратора-фрилансера в рамках какой-нибудь биеннале, другой возможности просто нет даже у крупных музеев. У них нет средств, они бюрократизированы, рядовым кураторам внутри музеев редко что-либо светит, и они сами мечтают сделать какую-нибудь биеннале, так как это единственный способ что-то сказать о мире помимо написания книги.

И я за то, чтобы все эти новые биеннальные выставки были абсолютно разными, я за отказ от форматов («не более 7% местных художников», «работы только новые», «обязательно какой-нибудь public project» и т.п.). Мы в Бергене по сути дела заменяем глобальную биеннале тематической выставкой, да еще и привязанной к конкретному малоизвестному роману. И такая односторонность есть наш принципиальный выбор.

– Вы говорили о триеннале в Бергене как об исследовательской инициативе. Крупные события последних лет, например Документа 13, Первая Триеннале в Тбилиси, также имели явный образовательный уклон. Открытию выставок предшествовали конференции, встречи с кураторами и теоретиками искусства, публикации книг и докладов и т.п. С чем это может быть связано? Говорит ли это что-нибудь о нынешнем состоянии биеннального движения в целом?

ДР: Тут с вашей стороны огромное недопонимание. Наш проект вовсе не предполагает заменить выставку образовательным мероприятием, что  действительно сейчас делают очень многие. Можно упомянуть проект Former West, мы сами делали это в проекте «Аудитория Москва». Но этот проект совершенно другой, он, скорее,  показывает произведения, которые являются продуктом интентивных исследовательских процессов, и в этих процессах воображение играет большую роль, нежели эмпирика. Такие работы кажутся нам альтернативой коммерческому искусству, с одной стороны, и поверхностному политическому активизму – с другой.

Нам показалось продуктивным вообразить Берген в качестве города Соловец сегодня, где находится один огромный научно-исследовательский институт. Исследования, которыми там занимаются, имеют политическую мотивировку или, может быть, даже онтологическую. Представим себе Маркса в Британской библиотеке, как он там пишет «Капитал», испытав разочарование в революции 1848 года, которая для своего времени имела такие же печальные последствия, как неудача «весны народов» для нашего…

Мы отказываемся видеть в биеннале генератор ивентов, пиар-ивент как таковой, в том числе и ивент образовательного характера. Мы, скорее,  за платформы автономных исследований. Исследование – нечто, совершенно не похожее на образование. В определенном смысле это та точка, где продукция знания становится автономной. То есть она обретает право быть бесполезной, право быть фундаментальной наукой, одновременно будучи инструментальной, тематической и политически ангажированной. Как и в случае с искусством, эта автономия – фетиш и фейк. Худшие решения в мире принимаются после долгого «изучения фактов», когда есть претензия на ответственность и одновременно осторожность, на безопасность, гарантированную заранее. Художники работают с таким политическим образом, трансформируя его в собственный «ресерч».

– Тема образования в России сейчас становится одной из главных на повестке дня. Учитывая полную капитализацию школьного образования, а также непрекращающиеся нападки на образование университетское, создается ощущение, что эта проблематика скоро станет основным индикатором и катализатором общественного недовольства режимом. В этом смысле очень примечательно ваше обращение к роману Стругацких и теме советской научной утопии. Выбор темы в данном случае не случаен?

ЕД: Как уже сказал Давид, образование к нашему проекту не имеет никакого отношения. Специфика советских НИИ – за что их стали критиковать «из капитализма», как только пал железный занавес, и за что их сейчас уничтожает российская неокапиталистическая власть – это как раз то, что они полностью оторваны от университета. Там ничему не учат, там думают. Они неэффективны с современной точки зрения, их деятельность неизмеряема количественно, и именно это нас в них и привлекает. Образование же на данный момент полностью инструментализировано. Страшный спрос на разного рода лекционно-развлекательные события (например, в Москве сегодня) нас вовсе не радует, делать что-то в этом роде не хочется. Нас, скорее, интересуют такие исследования, в которых есть созерцательный момент и даже дискоммуникативность, непонятность, герметичность.

ДР: Да, тут опять-таки недоразумение. Связь между нашим интересом к роману Стругацких и кризисом, о котором вы говорите, не такая прямая. В упомянутой вами приватизации исследовательская деятельность играет глубоко двойственную роль. Когда-то она была жертвой (задолго до образования, уничтожение которого заняло больше времени из-за протестного потенциала, о котором вы говорите), но теперь исследование – в своей неолиберальной форме – снова производит образы власти, достаточно упомянуть Сколково. Но в то же время оно может быть и зоной «милитантных расследований» при помощи воображения, крошечной зоной, выживающей где-то на краю псевдопросвещенных государств и корпораций. Такие интеллектуалы-фрилансеры ангажированы собственными субверсивными и даже революционными проектами, и все эти проекты очень хрупкие…

Наш интерес к роману Стругацких продиктован не ностальгией, но поиском иного пространства, изнутри которого можно было бы взглянуть на сегодняшнее состояние дел. Утопия на самом деле – инструмент; вовсе не проекция какого-то лучшего мира или утраченного рая, но инструмент создания альтернативной реальности, работающей по своим собственным законам, законам диалектико-материалистической магии, или, может быть, нашей версии всего этого…

– На пресс-конференции в посольстве вы говорили, что триеннале будет посвящена теме советского. Очевидно, что вы не имеете в виду негативный опыт социализма в СССР, связанный с репрессиями, железным занавесом, цензурой и идеологическим контролем. Тем не менее, при упоминании Советского Союза подобные ассоциации всплывают в сознании многих людей в первую очередь. Во многом это связано с опытом 1990-х, когда формирование повестки дня шло за счет отстраивания от опыта прошлого, который автоматически рисовался в негативном свете. Каким образом можно говорить сегодня о советском? Эта тема неизбежно будет вызывать сопротивление.

ЕД: Я думаю, что вы говорите от лица своего поколения, которое может действительно  испытывать сопротивление, – психоаналитиеский термин, и надо, разумеется, поинтересоваться тем, какие вытеснения за этим сопротивлением скрываются. Мои студенты, которые родились в 1990-е, не только не испытывают сопротивления, но, скорее,  переживают некритическое восхищение, которое у меня даже начинает вызывать протест. Для них СССР – это какая-то волшебная сказка, почти как для моих левых друзей на Западе. Отчасти наш проект про эту сказочность, про то, какие базовые человеческие потребности, не удовлетворенные сегодня, в этом воплощены. Про то, как пространство воображения художника связано с пространством мечтаемого коммунизма.

ДР: Да, здесь опять непонимание. На пресс-конференции мы очень ясно сказали, что советский опыт не есть что-то абсолютно позитивное для нас. Книга была написана в разгар холодной войны и рассказывает о довольно страшных и одновременно обнадеживающих вещах в форме сказки. НИИЧаВо находится в городе Соловец, что должно напоминать о Соловецком лагере, и странный энтузиазм «заключенных» тоже восходит к этому прототипу «шарашек». Многие персонажи в книге – страшноватые сталинисты, типа Выбегалло, который явно списан с Лысенко.

Стругацкие писали о разных аспектах советского опыта, не только белых и пушистых, книга очень диалектичная. Авторы критикуют бюрократию, но не выплескивают воду вместе с ребенком, чем занимаются очень многие сегодня, и не только среди либералов, но и среди левых. Большинство сегодня пытается отделить идею коммунизма от опыта реального социализма, от его позитивных образов и ужасных трагедий. Наша позиция совершенно другая: мы считаем советский опыт чрезвычайно ценным, что становится все более ясно по мере того, как элементы его исчезают. Но он может стать частью будущего, только если мы примем его целиком, со всей его трагичностью.

– Судя по карте, опубликованной на сайте, ваш проект не сосредоточится в одном пространстве, а будет рассеян по всему городу. Такую же структуру имела прошедшая в Касселе Документа, и предстоящая Стамбульская биеннале пройдет тем же образом. В пределе своем получается проект, который, такое ощущение, даже и не предназначен для того, что посмотреть его полностью и охватить его целиком. С чем это может быть связано: с желанием «производства зрителя», своего зрителя, готового инвестировать в посещение триеннале нужное количество времени и усилий?

ЕД:  Для Стамбула и Документы это характерно уже очень давно, вообще у любой биеннале (кроме Сан-Паулу, где здание строилось специально для нее) уже давно почти обязательно несколько площадок по двум причинам: 1) одного классического музейного здания уже не хватает, потому что художники стали делать крупные инсталляции; 2) есть тяга к site-specific projects, где главным героем является само здание с его (обычно политической) историей, и история эта проявляется в том, что здание брошено и открыло свои двери художникам.

Но мы выбрали много площадок (не несколько, а именно много – одиннадцать, хотя они все расположены рядом) по совершенно другим причинам. Чем крупнее работа, тем  парадоксальным образом быстрее ее можно посмотреть, а нас интересуют работы, которые требуют времени, поэтому мы будем рассредоточены не только в пространстве, но,  скорее, во времени. Что касается брошенных зданий, то в Бергене такого почти нет, специфика этого контекста как раз не в исторических разрывах, а в том, что социальная машина и искусство, как часть ее, якобы все еще работают (из последних сил).

ДР: Мы хотели избежать обычного биеннального формата, в котором уже сами выступили, – большого постиндустриального пространства, которому сопутствует «параллельная программа» на всех арт-площадках города. Это такая ливерпульская модель, ну или московская. Мы решили вместо этого взять развитую художественную инфраструктуру Бергена и разместить главную выставку прямо в ней, как в одном большом НИИ. Что же касается обозримости, это все же не очень большая выставка, около 50 проектов. Часть из них, правда, длинные фильмы.

Бергенская публика довольно заинтересованная, и мы собираемся сделать билет, который будет действителен все два месяца работы проекта, чтобы картина выставки складывалась из разных ее посещений, проступала бы постепенно, а не создавалась из простого сложения, как на конвейере.

– Триеннале учреждена городскими властями. Не получается ли так, что она просто встраивается в официальную культурную и маркетинговую политику города, чтобы сделать его более привлекательным и поднять его статус? Ставит ли это под вопрос независимость кураторов в их работе?

ДР: Биеннале всегда сообщницы джентрификации, и независимость кураторов всегда под вопросом. Но в Бергене ситуация особая: город уже давно маркетирован, он уже был европейской столицей, в нем проходит множество театральных, кино- и музыкальных фестивалей, и тут регулярно выставляются супермодные художники, о которых в Москве и не слыхали. Инициатива новой биеннале исходила от муниципалитета, а арт-сцена реагировала, скорее, скептически, и они отложили новую биеннале (триеннале в их случае) на пять лет, чтобы провести конференцию и дать еще три года на подготовку. Это выглядит по-хорошему утопично, самокритично, все как надо, но возникает сомнение (не только у вас, у нас тоже): а что если все это только уловка, чтобы лучше продать Берген как место подлинной рефлексии и Мекку интеллектуального, экспериментального искусства?

Наш выбор романа Стругацких как раз продиктован этим якобы раем на земле, это довольно ироничный с нашей стороны комментарий, попытка слегка саботировать и критически исследовать самосознание неолиберальной Норвегии, последней социалистической страны в мире, где якобы нефть вливается непосредственно в культуру (что на самом деле неправда).

– Триеннале «Понедельник начинается в субботу» описывается как проект-исследование, то есть нечто, связанное с производством знаний. Это можно воспринять как критически ориентированный проект с целью переосмысления существующей системы (в частности, формата международных) биеннале. Нет ли здесь обратной стороны: как раз уступки сложившейся системе, связанной с «креативной экономикой», то есть экономикой знаний и идей?

ДР: Мы прекрасно видим эту проблему. Производство знания является в числе прочего и индустрией, которой владеют вовсе не те, кто в ней трудится. Наш проект, в частности, и о том, как художники с этим работают. Самое важное – использовать искусство для того, чтобы изменить систему и не при помощи дискуссий и пикетов, но художественно, долгой терпеливой работой. Именно поэтому мы противостоим экономике внимания, экономике бесконечных дискуссий, лекций и других тому подобных событий.

ЕД: На «креативную экономику», как и на все остальное, следует смотреть диалектически, то есть видеть в ней потенциал борьбы с нею же самой, потенциал будущего изменения. Худшее, что тут можно было бы сделать, это под предлогом ее «коррумпированности» призвать «вернуться» к чему бы то ни было, или – немногим лучше – просто застыть в бездействии.

– Какой тип исследования проводят художники? Если художники заняты проблемами политики, экономики, общества и проч., не отстают ли они в этом от профессиональных политологов, экономистов, философов и т.п.?

ДР: Наша идея – показать художественное исследование в том, что в нем есть именно художественного, артистичного, связанного с воображением, нарративом и иногда даже абсурдизмом. Способность фантазировать противостоит эмпирической, прагматической, инструментальной стороне знания, она открывает возможность такого взгляда на реальность, в котором противоречия не сняты, но усилены и становятся продуктивными.

Если перечислять конкретно темы исследований, то среди них системы аудиоподслушивания, атаки беспилотников на соевых полях, хранилище образцов семян в бункере на Шпицбергене, политические аспекты в отношении к бродячим животным и эстетическая значимость отпечатков ступней на камнях. Наверное, общей темой является экстраординарная гибкость и «ликвидность» капитала, его брутальность, его воздействие на субъективность и его способность становиться совершенно фиктивным. Но художники обо всем это говорят совершенно иначе, нежели политэкономисты, философы или активисты. Это другой метод исследования, который отличается от науки так же, как НИИ у Стругацких от НИИ реального.

ЕД: Мой взгляд на вещи состоит в том, что исследование в искусстве – это метод прежде всего, определенная процедура, возможно, даже, медиум, который требует к себе такого же медиакритического отношения, как, допустим, редукция в раннем авангарде или реди-мейд. Теории или даже эмпирического описания такого «исследовательского искусства» и его характерных форм инсталлирования (архив, например) на самом деле пока не существуют. Что касается тематики, то я лично отношусь к этому осторожно. Возможно, современное стремление художников выстроиться «по тематике», эта пресловутая aboutness, – лишь дымовая завеса, которой верит наивный наблюдатель. Возможно, за работой про различие между пчелой и муравьем (а у нас есть такой дискурс в выставке) скрывается нечто совсем другое, и мне интересны работы, где тема берется, скорее, как метафора.

– (Вопрос больше к Екатерине Дёготь) Ваша основная идентификация на сегодняшний день – куратор. В ваших статьях на портале Openspace.ru, где вы долгое время были редактором раздела «Искусство», вы всегда крайне негативно высказывались о формате рецензии на выставку и никогда их не публиковали, а однажды назвали их «аннотированным каталогом досуговых продуктов». Не вступает ли это в противоречие с тем, что вы сами – куратор? Не подпадают ли результаты вашей деятельности при таком раскладе сами под категорию «досуговых продуктов»?

ЕД: «Досуговым продуктом» является, разумеется, не сама выставка, а то, как ее преподносит журналист. В профессиональной прессе рецензии необходимы, они есть ценнейший источник информации, я всегда их читаю. Но в России профессиональной прессы об искусстве почти нет. Из-за отсутствия интеллектуальной инфраструктуры она вынуждена подстраиваться под вкусы потребителя, а не производителя, делая членов арт-тусовки такими же потребителями, просто более высокомерными.

Есть еще гражданская транспрофессиональная журналистика, которая обращена к обществу в целом, она говорит об искусстве как о политическом феномене, и это именно то, что я всегда хотела делать на Openspace.ru. Мне бы очень хотелось, чтобы о нашем проекте написала международная профессиональная пресса и местная гражданская. А что касается потребительской – уж как получится… Фактор досуговости мы специально не закладывали, и никто нас об этом не просил.

– Были ли какие-либо требования с принимающей стороны, какие-либо условия относительно состава участников, «национальных» квот, площадок, производства работ и проч.?

ДР: В нашем контракте прописана полная художественная свобода, так что мы в принципе могли всех художников выдумать и сказать, что они с Марса. Но есть практическая сторона дела, которая накладывает ограничения, и это, прежде всего, очень высокие цены в Норвегии, что отражается и на том, сколько денег мы можем дать художникам на производство новых работ. Норвегия, которая поначалу показалась нам социальной утопией, теперь в некоторых отношениях выглядит как тотально монетаризированный неолиберальный кошмарный сон.

Что касается политического давления, типа квот на местных и других художников, то, скорее, это существует в плане невысказанных желаний, причем есть как желание показать своих местных, так и желание принять у себя некую версию глобального искусства. Для презентации некоторых регионов можно было бы даже получить в Норвегии особую поддержку. Так работает «мягкая власть»: никто вам не велит делать то-то и то-то, так что, если хотите, можете всегда сказать «нет, спасибо», но позднее может оказаться, что вы материально прогадали.

ЕД: Сам факт того, что нас вообще пригласили делать эту выставку, свидетельствует о каких-то тайных желаниях как города Бергена, так и интернационального арт-мира, входившего в совет. Кураторы из очень изолированной и совершенно не модной страны – это выбор не очевидный.

Мы много времени потратили на то, чтобы понять, в чем смысл этого тайного желания, и не для того, чтобы его удовлетворить, но для того, чтобы с ним работать, сделать выставку в известном смысле о нем. Надо сказать, что члены нашего совета нам неофициально советовали: «Не делайте выставку о Норвегии» (считается, что в Норвегии все местное неинтересно). Мы и последовали и не последовали этому: нас интересует желание Норвегии быть чем-то иным, некая «внутренняя Норвегия», которая есть у всех.

Вопросы задавал Валерий Леденёв

Pussy Riot © Фото: Ваня Березкин

19 апреля в Таганском суде состоится очередное заседание по поводу дела об акции Pussy Riot в Храме Христа Спасителя. Накануне слушаний «Артхроника» попросила профессионалов — кураторов, искусствоведов и философов — высказать свои мнения об акции и разворачивающихся вокруг нее событиях.

Многочисленные комментарии общественных и художественных деятелей, высказанные ранее, в основном касались политического значения акции и уголовного преследования активисток. Мы решили выйти из замкнутого круга и попросили экспертов порассуждать еще и об эстетической стороне проблемы.

Мы задали экспертам следующие вопросы:

— Считаете ли вы удачной акцию группы Pussy Riot в Храме Христа Спасителя с художественной точки зрения?
— Искусство ли это?
— Адекватна ли реакция властей на эту акцию?

Виктор Мизиано, куратор, главный редактор Художественного журнала
Оценить эту акцию с художественной точки зрения сейчас очень трудно, я бы сказал –  невозможно по определению. Во-первых, потому, что в настоящий момент этическое доминирует над эстетическим. Я имею в виду, что репрессивный удар, который обрушен на авторов этой акции, явно неадекватен. А потому любое возможное сомнение в эстетических достоинствах этой работы означает экспертную поддержку тех, кто подвергает их неправомерному судебному преследованию. При этом любая позитивная художественная оценка может быть всегда понята не как акт вынесения незаинтересованного суждения, а как манифестация гражданской позиции. Поэтому в данный момент профессионально честным будет отказаться от профессиональной оценки и высказаться этически и граждански.

Впрочем, социальный акционизм как художественная форма достаточно двусмысленен в том смысле, что как раз внехудожественное, социальное и медиальное играет в нем большую роль. С этой точки зрения акция, безусловно, очень удачна: ведь резонанс ее колоссален. Она точно попала в сплетение очень разных обстоятельств и – как это часто бывает с удачными акциями – повлекла за собой ситуации, которые предвидеть не могла. Например, то, что анафема против Pussy Riot патриарха Кирилла совпадет со скандалом с «нанопылью», а явно преувеличенные репрессии против молодых акционистов совпадут с явно ослабленными репрессиями против насильников-полицейских в Казани.

И все же мы не можем оценивать художественную акцию, исходя исключительно из общественного резонанса. В эстетической оценке – а вы от меня ждете именно ее – мы должны опираться также и на некие чисто художественные достоинства. Но тут имеет место второе обстоятельство, из-за которого вынести сейчас эту оценку невозможно. Опыт акционизма оценивается в некоей временной протяженности. Как и любое другое произведение, но в несравненно большей степени акция никогда не оценивается дискретно, сама по себе: она всегда является частью разворачивающегося во времени биографического проекта. А вот творческой биографии у этих художников пока еще нет.

И еще одно наблюдение: скандал – это структурная компонента сложившегося у нас общественного статус-кво. История миновавшего десятилетия – это история скандалов. Каждый раз скандал воспроизводит все те же самые реакции и позиции: есть те, кто встает на защиту скандалистов, так как разделяет их неприязнь к власти; есть и те, кто также занимает гражданскую позицию, но выражает сомнение, что то, что сделали авторы скандала – искусство; наконец раздаются упреки, что весь этот скандал был спровоцирован лишь с тем, чтобы привлечь к себе медийное внимание. Уязвимость всех этих неоднократно воспроизводившихся дискуссий в том, что они каждый раз уводят внимание художественной общественности от самой художественной среды: обличается власть, МВД и так далее, а положение вещей в самом художественном мире остается без критического внимания. Думаю, актуальным было начать обсуждение того, на каких основаниях строится наш художественный порядок? Какие поведенческие модели и формы жизни власть воспроизводит в художественном мире? Ведь власть находится не где-то далеко – в Кремле или Белом доме; она тут, совсем рядом…

Андрей Ковалев, искусствовед, преподаватель МГУ, автор книги «Российский акционизм 1990—2000»
Это хорошие девчонки. Правда, мне гораздо больше понравилась акция на Красной площади –  там все было гораздо точнее просчитано. Однако панк-молебен вызвал какой-то невероятный общественный резонанс. Даже заключение под стражу – тоже, как то ни печально, показатель успеха акции. Однако есть существенная проблема. Когда я писал экспертизу по делу группы «Война», то столкнулся с неким профессиональным и этическим парадоксом. Мне пришлось всячески возвеличивать перформанс с переворачиванием милицейских машин, за который их и пытались посадить. При этом получается, что защищая ту или иную акцию как произведение искусства, мы тем самым нивелируем саму возможность политического высказывания. Художникам все можно, но при этом слушать бормотание этих юродивых никто не будет.

И, наконец, я просто больше не в состоянии еще раз ответить на вопрос: «А что, это в самом деле искусство?» Я понимаю, что никакие мои объяснения не помогут – спрашивающий твердо уверен в отрицательном ответе.

А тем, кому будет достаточно исторических прецедентов, напомню про Guerilla Girls – девушки из этого феминистического движения придерживались анонимности и выступали только в масках. Но следует понимать, что эта ссылка и еще множество других вполне грамотно встроены в сам проект.

И, наконец, должен заявить, что как гражданин я до крайности опечален. Я даже не о том, что девушек посадили в тюрьму, а о том, что никто и не собирается разбираться с откровенно экстремистскими призывами к физической расправе. Как минимум, РПЦ, от лица членов которой раздаются подобного призывы, могла бы выступить с осуждением такого рода высказываний и действий. Но этого не произошло, так что можно начинать парламентские слушания о причастности Русской Православной церкви к экстремистской деятельности.

Анатолий Осмоловский, художник:
Pussy Riot – проект очень потенциальный. Прежде всего, из-за идеи с цветными платьями и масками, соединенными с анонимностью. Это бунт цвета, а цвет, конечно, не имеет человеческих имен. Они обогатили имаджинарий современной контркультуры, и тот факт, что их образ появился на обложке «Артхроники» – яркое тому доказательство. Если искать какие-то исторические параллели, то наиболее интересной мне представляется не Guerilla Girls (это верно, но слишком очевидно), а американская постживописная абстракция. Эти цветные платья отсылают именно к постживописной абстракции – одному из этапных направлений в искусстве ХХ века. Кеннет Ноланд, Элсворт Келли, Фрэнк Стелла ввели в живопись локальные цвета. Локальные цвета, помноженные на опыт акционизма девяностых – это и есть Pussy Riot.

Акция в храме сделана именно по методу акционизма девяностых. Прежде всего – точный выбор места и времени: место – амвон, где женщина не имеет права находиться, время – Прощеное воскресенье. Совмещение этих двух параметров создает эффект аппариции – «небесного явления», то есть выходящего за все мыслимые рамки экстраординарного события. К обычной политике это, конечно, не относится. Акция скорее радикально антиполитична. В том смысле, что разрушает и перевертывает нынешний лживый политический контекст. Относительно слов, музыки – они играют подсобную роль. И я бы не настаивал на том, что Pussy Riot – это панк-группа. Нет – это междисциплинарный арт-проект, который имеет все параметры превратиться в движение (в том числе и политическое). Надо отметить, что эта акция стала результатом десятилетней травли художников в нулевые годы. Было, по крайней мере, семь дел, два человека эмигрировали, Анна Альчук покончила жизнь самоубийством, вне всякого сомнения, из-за этой травли. Условно говоря, эта акция выглядит как ответный жест: «А теперь мы пришли к вам». Понравилось? Не понравилось. И сейчас попы «запели»: «делайте в ваших музеях, что хотите, только нас не трогайте».

Что еще важно сказать: мы стоим в преддверии культурной революции. Приблизительно (но только приблизительно) такой же, что была в Европе в шестидесятых. Созданная за годы путинской стабильности удушливая культурная атмосфера должна быть радикально сломана. В этом смысле Pussy Riot – весомый шаг в этом направлении. Ну, а акционизм девяностых будет для этой революции приблизительно тем же, чем был для молодежной революции шестидесятых сюрреализм. И последнее: главное  – не дать перехватить код революции русским нацистам, ибо их участие закончится глобальной катастрофой.

Борис Гройс, философ, теоретик искусства, куратор:
Насколько я могу судить по публикациям в интернете, речь здесь идет не о перформансе, а о музыкальном видеоклипе, в котором используется материал съемки в Храме Христа Спасителя. В такой съемке я не вижу ничего странного или страшного. Насколько я опять же могу судить по публикациям в интернете, эта съемка никак никому не помешала, так как в это время не было богослужения, а каждый турист хорошо знает, что в церквях вполне можно производить съемку в отсутствие богослужения.

Что же касается самого клипа, то он сделан в хорошо известной и уже ставшей привычной традиции использования религиозных образов в контексте видеоклипа. Вспомним, как пример, «Like a Prayer» Мадонны. Так что любые разговоры о святотатстве или хулиганстве кажутся мне совершенно неуместными и даже абсурдными. Речь идет о музыкальной видео-художественной практике, которая в современной культуре стала почти нормативной.

Екатерина Деготь, искусствовед, куратор, шеф-редактор раздела «Искусство» портала Openspace.ru:
Да, считаю акцию очень удачной. Критерии такие: внезапность; смелость, самоотверженность, освободительный импульс, ясность концепции, критическая точность, вскрытие болевой точки всего общества, эффективное стимулирование общественной и политической дискуссии. А также выразительный колорит, фактура, силуэт и узнаваемый творческий почерк.

Pussy Riot позиционируют себя как музыкально-перформативная панк-группа. Музыка, безусловно, является искусством сама по себе, граница между нею и так называемым «современным искусством» (перформансом) очень размытая. Все это входит в понятие поступка, события, которое в современном искусстве является ключевым. Я считаю Pussy Riot феноменом современного искусства, пока они не заявят обратного.

Реакция властей и верхушки РПЦ совершенно неадекватна, жестока, мстительна и недопустима. Это показывает, что девушки сумели вскрыть некие очень глубоко спрятанные нарывы, о чем свидетельствует и реакция низовых священников и простых верующих, которые чуть ли не впервые стали выступать с критикой руководства РПЦ. Честь и хвала Pussy Riot, и страдания их будут не напрасны, если благодаря им церковь модернизируется и интегрирует в себя критический дух, а общество научится вставать стеной на защиту секулярных ценностей. Сегодня они под огромной угрозой – на всех фронтах нам навязывается византийский вариант исламского фундаментализма с его обожествлением власти, законами шариата и презрением к женщине.

Роберт Сторр, куратор, арт-критик:
Истинность свободы выражения, прежде всего, проверяется тем, какие действия вы решаете предпринять в отношении слов и поступков, оскорбляющих вас или ваше сообщество. В такие моменты нет места полумерам и исключениям из правила, требующего неукоснительного соблюдения. То, что для одних людей вера, для других святотатство; то, что для одних доктрина или идеология, для других предмет ненависти и осуждения. Единственно верная морально-этическая позиция состоит в том, чтобы защищать право других говорить то, чего вы предпочли бы не слышать, и создавать визуальные образы, которые вы предпочли бы не видеть. Когда наступит ваш черед сказать нечто, что может вызвать протест с их стороны, или создать образ, который они могут счесть недопустимым, та же неограниченная свобода будет распространяться и на вас. В свободном обществе  антагонистичные мнения должны иметь возможность схлестнуться в мирном споре так, чтобы из этого опыта участники полемики узнали о взглядах тех, кто иначе смотрит на мир, а также осознали необходимость баланса между отстаиванием своих личных глубоких убеждений и приверженностью общим принципам демократии.

Мое ограниченное знание русского языка не позволяет мне в полной мере оценить слова в выступлении Pussy Riot. Кроме того, у меня нет ни малейшего желания впутываться в российскую электоральную политику. Как бы то ни было, их действия ясно выражают озабоченность фактом взаимопроникновения церкви и государства. Подобная проблема существует и в США, когда религиозные и политические группы пытаются оказать давление на правительство, чтобы оно применило цензуру в отношении отдельных художников или писателей. В подобных случаях иностранные наблюдатели, которых более других волнует свобода обмена мнениями и идеями, указывают на наличие противоречий между американским конституционным правом и общественно-государственной политикой – и правильно делают. Когда люди из других стран призывают американское правительство дать объяснения по поводу несоблюдения принципов, лежащих в самой основе их государства, и Всеобщей декларации прав человека, ключевым положением которой согласно Преамбуле и статье 18 является свобода выражения, это во многом помогает американцам, твердо намеренным бороться с цензурой. Неважно, вследствие чего возникает нарушение этого права – мелких оскорблений чьих-либо личных чувств или серьезного вызова власти, насмешки или пылкой риторики, глупости или благородной критики – как бы то ни было, свобода, о которой мы говорим, является абсолютной.

Я давно интересуюсь русским искусством и литературой, у меня немало друзей в России, и я серьезно обеспокоен новостью о том, что в ответ на небольшую провокацию со стороны Pussy Riot участницам этого коллектива грозят долгосрочные, несоразмерные с их действиями последствия. Для тех, кого Россия пытается убедить в том, что темные страницы ее истории давно перевернуты и наступили лучшие времена, это тревожный знак обратного. Кроме того, крепкое и здоровое общество относится к инакомыслию терпимо, проявляя тем самым свою силу. Только ненадежное общество реагирует на него остро и неадекватно. Тем, кто призывал к крайним мерам в отношении Pussy Riot, еще не поздно задуматься о том, какое негативное послание для России и других стран несет в себе подобная реакция, и отступить от края пропасти, не допустив серьезной ошибки с далеко идущими последствиями.

Олег Аронсон, философ:
Если мы предположим, что акция Pussy Riot имеет отношение к современному искусству, то, как следствие, она оказывается не в ладах с так называемой «художественной точкой зрения». Само это словосочетание сегодня выглядит крайне архаично, и если кто-то его произносит, то надо расценивать это как попытку нормализации, нивелирования радикального жеста и введения экспертизы («художественной» в данном случае тождественно «институциональной»). Современное искусство, особенно в таких его проявлениях, как public art или интервенционализм, к которым ближе всего Pussy Riot, ставит не художественные, а совершенно иные (социальные, политические, этические…) цели, а значит, оценивать удачу акции нужно исходя не из формы произведения, авторского замысла и мастерства воплощения, а только из порожденного социального эффекта. В этом смысле акция более чем удачная. И эту удачу особенно подчеркивает то, что Pussy Riot в самой своей акции не предъявляют ее как искусство, а себя как художников.

Мы можем предположить, что это современное искусство, и нашего предположения будет достаточно. Если бы участники акции настаивали на том, что они делают в храме искусство – вот тогда в этом были бы большие сомнения. Они же настаивают на молитве. Они не пытаются с помощью вывески «искусство» обеспечить себе индульгенцию, право на так называемую «свободу самовыражения». Они идут на риск, вторгаясь в политическое пространство. Кому-то это может нравиться, кому-то нет, но отношение Pussy Riot к тому, что они делают, вызывает у меня уважение. И чем сильнее реакция на их перформанс, чем больше их тюремные испытания, тем очевидней их близость к современности и… к тому современному искусству, которое сегодня почти утрачено. Сегодня оно стало комфортным институтом, превратилось в преуспевающую бизнес-корпорацию, а потому ему, быть может, лучше вообще не именоваться искусством. Это слишком сужает понимание совершенного действия, а порой и дискредитирует его.

Реакция властей – политическая, а не правовая. Pussy Riot обнаружили своим действием политический аффект власти (и светской, и религиозной). Собственно это можно считать основным посланием их акции: власть неадекватна и беззаконна.

Материалы по теме:
Все материалы по теме Pussy Riot

Давид Рифф и Екатерина Дёготь © Евгений Гурко / e-flux.com

Кураторами Бергенской ассамблеи — триеннале современного искусства в Бергене (Норвегия) — будут Екатерина Дёготь и Давид Рифф. Об этом сообщает портал Openspace.ru.

​В 2009 году в Бергене состоялась большая международная дискуссия профессионалов о феномене современных биеннале (под названием «To Biennial or Not To Biennial?»), материалы которой были изданы в 2010 году в виде объемистой книги издательством Hatje Cantz.

По результатам этой дискуссии международный совет Бергенской триеннале и городские власти решили провести нетрадиционное событие, отвечающее на вопрос «How to Biennial?» В закрытом конкурсе проектов победили московские кураторы Екатерина Дёготь и Давид Рифф.

Триеннале, которая откроется в августе 2013 года, будет иметь «прогностический» характер и ставить вопрос о будущем — исследовать его, как обычно исследуется прошлое. Дёготь и Рифф выступят не кураторами в традиционном смысле, а скорее инициаторами различных проектов, исследований и обсуждений, к которым они привлекут других участников из разных стран мира.

Темой этих исследований станет будущее искусства и общества, каким оно видится в момент радикальных изменений общественного порядка, переживаемых (или чаемых) глобальным обществом сегодня. Финальным результатом станут конференция, публикация материалов и выставка осенью 2013 года в Бергене.

Екатерина Дёготь — историк искусства, куратор и критик, шеф-редактор раздела «Искусство» Openspace.ru. Организуемые Дёготь выставки всегда носят характер исследования. Давид Рифф — эссеист, художник и куратор, живущий в Москве и Берлине, член группы «Что делать?».

Дёготь и Рифф преподают в Московской школе фотографии и новых медиа имени Родченко и вместе курировали Первую Уральскую индустриальную биеннале (2010, вместе с Космином Костинасом) и выставку-платформу дискуссии «Аудитория Москва» (2011, совместно с Музеем современного искусства Варшавы).

Триеннале Бергена финансируется муниципалитетом города и пройдет на различных выставочных площадках, в том числе в Музее Бергена и Кунстхалле.

Выставку про город и его проблемы курируют Екатерина Деготь, Давид Рифф, а также Иоанна Мытковска из Музея современного искусства Варшавы, который инициировал проект. Среди участников намечается сильный левый фланг – Яэль Бартана, Таня Бругера, Александра Галкина и Давид Тер-Оганьян, Дмитрий Гутов, Артур Жмиевски и группа «Что делать?», всего более 20 художников. Судя по составу кураторов, списку художников и самой теме, можно предположить, что это будет основной проект Московской биеннале в миниатюре. Выставка одновременно превратится в школу, клуб и площадку для дискуссий о том, как сделать город центром политического и социального активизма.

Проект «Аудитория Москва» – премьера Белых палат XVII века в качестве выставочной площадки современного искусства. Именно на пороге этого здания, расположенного
в самом начале Пречистенки, были убиты правозащитник Станислав Маркелов и журналистка Анастасия Бабурова. Теперь в палатах покажут проект, затрагивающий темы ксенофобии,
отчуждения и протеста.