В 2005 году Эдуард Бояков организовал театр «Практика» , став его художественным руководителем. Здесь работают самые авангардные режиссеры, актеры и художники, а спектакли ставят на острые социальные темы. Выходя за рамки традиционного театра, «Практика» сближается с актуальным искусством: в ее спектаклях задействованы видеоарт, перформанс, живопись, кинематограф. Со сцены «Практики» матюкается перформансист и коллекционер одежды Александр Петлюра в спектакле «Театр-Хуятр», здесь был поставлен биографический спектакль о самом скандальном художнике 90-х годов – Олеге Кулике. Работа в Москве не мешает Боякову расширять сферу деятельности – долгое время он входил в команду «пермской культурной революции» под руководством Марата Гельмана. В Перми он организовал театральные фестивали «Большая перемена» и «Текстура» и авангардный театр «Сцена-Молот», впрочем, после его запуска постепенно отошел от пермского проекта. Сейчас вместе с Олимпийским оргкомитетом Сочи-2014 он работает над конкурсом творческих проектов «Текстура-Олимп», где будут разные произведения – пьесы, оперы, видео и современные танцы.

Эдуард Бояков прекрасно знаком с основными театральными законами и способен привлечь к себе внимание: вот он неожиданно, чуть опоздав, возникает в уютном дворике театра «Практика», что в историческом центре Москвы. Он ступает ко входу, словно усталый путник. За его плечами с явными признаками занятий йогой – студенческая котомка, на ногах – китайские кеды, на щеках – пара умных морщин, а в глазах – самая интересная в акватории Патриарших прудов печаль.

Таким эффектным появлением человек, родивший «на троих» (плюс великий русский актер Михаил Ульянов, бывший в 1995 году главой Союза театральных деятелей РФ, и его первый заместитель Владимир Урин) знаменитую «Золотую маску», подобен сильфиде Бурнонвиля. Впрочем, во всем облике, а также в мыслях Эдуарда Боякова есть что-то неисправимо балетное. Он красиво уходит со сцены, красиво приходит на сцену, изобретая ближе к ликующей рампе новые па и неожиданные антраша. В роли балетных экзерсисов выступают различные сделки Боякова – от продажи сырой нефти в смутные времена (с 1991 по 1995 год, во время работы в структурах «Менатепа») до новых проектов в Перми или в рамках Культурной олимпиады в Сочи.

Об Эдуарде Боякове мне еще в 1998 году очень точно сказал ректор ГИТИСа (РАТИ) Сергей Исаев: «Любопытный человек. Надушен французским парфюмом, ухожен, пришел из “Менатепа” и интересуется Антоненом Арто». Собственно, это и есть два полюса: «Менатеп» и Арто, деньги и искусство, туго набитый кошелек и бурлацкая артистическая жизнь. Ректор Исаев, трагически погибший в 2000-м, был по образованию философом, а потому умел схватить главное.

Эдуард Бояков родился в 1964 году в небольшом дагестанском селении Кизилюрт в семье строителя и экономиста. «Я стараюсь бывать в Дагестане, так как считаю себя русским дагестанцем. Хотя у меня нет собственно дагестанской крови. Есть кровь русская, есть во мне латыши, болгары, казаки кубанские и хохлы». На третьей минуте разговора проступает знаковый словарь, которым Бояков, будто Бог у Гегеля, мыслит прежде всего самого себя. Вот ключевые слова глоссария руководителя «Практики»: пространство, аура, опыт, энергетика, культурные коды, карма, пассионарная энергия, реальность и путь.

Стоит сказать, что предметы как раннего, так и позднего интеллектуального интереса Эдуарда Боякова вполне объяснимы. Он выбирал то, что было ранее запрещено, – Бродского, Платонова и Довлатова, Цветаеву и Ахматову («моей роскошью были книги», подчеркивает он, упоминая, как во время визита в ГДР в 1988 году приобрел за границей сборники двух великих поэтесс). Напомним, что обозначенный выше список был очень актуален в конце 1980-х годов. Ближе к концу 1990-х Эдуард Бояков выбрал в наперсники проповедника «театра жестокости» Антонена Арто. К тому моменту уже был издан сборник манифестов «Театр и его двойник», эта библия майской революции 1968 года и настольная книга многих театральных гениев – от Тадеуша Кантора и Ежи Гротовского до Питера Брука и Анатолия Васильева.

После трехлетней службы в Армении (пограничные войска, «где все было, как в “Зоне” Довлатова») последовала более продуктивная учеба в Воронеже, на журфаке местного университета. «В Воронеже я оказался в 1985 году, совсем случайно, у меня был роман, и я захотел в этом городе жить». А вот журналистика возникла не случайно: еще в Дагестане Эдуард Бояков оттачивал как золотое перо, так и пастозную кисть. Он, по его собственным словам, писал заметки и «всякие эссе» в районную газету, а также зарабатывал «халтурные деньги, где-то рисуя Ленина», что в Советском Союзе доверяли далеко не каждому.

Учась на черноземном воронежском журфаке, дагестанец Эдуард Бояков потянулся к двум российским столицам. «В Воронеже у меня появились первые учителя – филологи-профессора Свительский и Кулиничев. Последний был театральным фанатом, каждые выходные ездил в Москву, чтобы посмотреть спектакли Театра на Таганке, он и подсадил окончательно меня на театр».

Как вспоминает ныне Эдуард Бояков, он сам тоже постоянно ездил в главную столицу, благо студенческий билет стоил пять рублей.

Именно тогда и сформировалась его театральная идеология, главным постулатом которой стало отрицание какого-либо отдельного превалирующего жанра. «Меня очень возмущает, когда говорят, что сегодня какой-то отдельный жанр имеет значение!» – восклицает 47-летний театральный мастер. «Я отказываю театральной критике и театральной школе в праве на существование. Конечно, чудеса случаются, и в ГИТИСе может вырасти режиссер. Но это будет вопреки. Там никто не понимает, как сегодня формируются и работают культурные коды». Заявление Боякова более чем громкое: режиссура и театральная критика ГИТИСа – это институции, быть может, и костные, но все-таки совершенно профессиональные. Их ценил еще сам Питер Брук.

Завлит воронежского ТЮЗа (такую должность он получил еще на третьем курсе университета) Эдуард Бояков решительно двигался вперед, влекомый судьбой и общественно-политическими трендами. «Работая завлитом в ТЮЗе Воронежа и преподавая в университете, я жил в благости, но случилась гайдаровско-чубайсовская революция 1991 года. И в одну секунду выяснилось, что моя зарплата равняется четырем долларам.

А ведь у меня росла дочь! А когда у тебя растет дочь, то все имеет значение: прописка, школа, поликлиника. Я понял, что у меня нет никакой перспективы». Руководитель «Практики» подводит теоретическую базу под все знаковые случаи своей биографии: «Тогда, в начале 1990-х годов, у меня был и более важный мотив изменить жизнь, чем материальные проблемы. Я просто осознал, насколько значительные вещи происходят в социоэкономическом пространстве. Экономика была главным делом в то время. А я всегда привык заниматься только главным».

Молодой завлит, схоронив в своем сердце Андрея Платонова, перебрался в Москву, где сначала «сел на трубу», а потом вовремя «обкэшился». Схема первоначального накопления капитала была следующей: нефтедобыча в тот период была монополизирована государством, а сырьевое посредничество – нет. Тонна нефти на внутреннем рынке в 1991 году оценивалась, по словам режиссера, в 20 долларов США, а на рынке внешнем – в 120 долларов. 40 долларов уходило на экспортную пошлину. Благодаря этой разнице Эдуард Бояков так и не научился самостоятельно водить автомобиль. С бюджетного поезда «Москва – Воронеж» судьба перенесла его в высокие правительственные самолеты, в кортежи глав международных корпораций, включая нефтегазовую компанию Shell. Уже много лет Эдуард Бояков ездит на джипе с водителем.

«Продавать сырую нефть – вот это было дико по-ковбойски! Мы были самыми настоящими раздолбаями. Но мы сделали это, так как нами двигала пассионарная энергия. Я говорю сейчас не только про себя. Я говорю обо всем своем поколении, о тех, кто первые кооперативы открывал. Мы все, включая Авена, Фридмана, Ходорковского, заработали на собственном горбу множество физических и кармических болезней, но мы все-таки тогда вытащили эту страну, развернули ее».

В процессе личного обогащения и в ходе тяжелейшей операции по спасению страны Эдуард Бояков приобрел степень MBA, а также бесценный духовный опыт. Степень MBA он получил, окончив в 1994 году Московскую международную школу бизнеса по специальности «Маркетинг и финансы» (при Российской экономической академии им. Г.В. Плеханова). А бесценный духовный опыт передал ему мистер Сетти, просветленный индуссикх и духовно обогащенный собиратель русских икон, с которым будущий театральный режиссер познакомился в Сингапуре, где работал генеральным менеджером компании AGIO Ltd.

Именно в этот момент, рассуждая об учителе в чалме, Бояков употребляет великое выражение, полностью объясняющее его самого: «Бизнес как часть духовной практики». Этот невероятный афоризм стоит, на наш взгляд, в одном ряду со знаменитым пелевинским выражением «Солидный Господь для солидных господ».

Перед финансовым кризисом 1998 года Бояков, по выражению премьера Владимира Путина, удачно «обкэшился», вышел из бизнеса, и этот поступок «стал шоком для всех партнеров и друзей».

«Я вышел из этого пространства. Я ушел. Я понял тогда, что пришло время возвращаться, но завлитом я уже себя не мыслил». Менеджерские заслуги пригодились при организации «Золотой маски», ныне Всероссийского театрального фестиваля, который радикально отличался от прочих тематических симпозиумов тем, что не вырос из советского режимного предприятия. Активный и просвещенный управленец с таинственной аурой «нефтяной трубы» и томиком Арто представлял разительный контраст с обычными функционерами.

Весь дальнейший творческий путь Эдуарда Боякова прошел в прицеле фото- и видеокамер. «Золотая маска», экспериментальная площадка «Практика», пермская («структурный проект») и сочинская («политический проект») культурные ярмарки, кинопроекты, роли, постановки.

Среди новейших проектов Эдуарда Боякова выделяется сочинский культурный проект «Текстура-Олимп». Сам Бояков довольно откровенно по нынешним временам называет его «политическим». Политику в данном случае надо понимать как более тонкую борьбу с нежелательными штампами.

«Ко мне обратилась Наталья Галкина из Олимпийского комитета, один из руководителей этого направления. И я увидел, что те, кто занимается Культурной олимпиадой, слушают правильную музыку, смотрят правильные спектакли и обсуждают правильное кино. Это профессиональные люди, которые хотят разрушить извечные российские стереотипы».

Вместе с правильными соратниками Эдуард Бояков намерен предложить альтернативу образу России-«калинки-малинки». Сделать это он намерен с помощью большого творческого конкурса, итоги которого будут утверждены жюри в декабре 2011 года. Конкурс, как подчеркивает Бояков, «не просто театральный, его рамки шире». Инновационная широта обеспечиваетсяза счет идеи спортивности, соприкасающейся, как замечает Бояков, «с идеей тела». В предварительный состав жюри вошел он сам, актрисы Алиса Хазанова и Ингеборга Дапкунайте, актер Вениамин Смехов, а также телевизионный деятель Александр Любимов.

Итак, Эдуард Бояков, кто он? Бизнесмен, управленец, журналист-филолог? Талантливый работник творческого союза, который, будь на дворе милый 1972 год, осел бы в министерстве? Режиссер-актер, учитель-мыслитель-гуру? Эдуард Бояков столь ловко научился распахивать и задергивать шторки своей многогранной личности, что точно здесь ясно только одно: перед нами неглупыйи даже тонкий человек, который хорошо управляет самим собой. Так хорошо, что, весьма вероятно, манипулирует другими людьми. Иногда это называется режиссурой, но чаще все-таки – менеджментом.

Екатерина Истомина (ИД «Коммерсантъ»)

Текст Екатерины Истоминой читайте в журнале «Артхроника» №9 (октябрь / ноябрь)

Публичные герои московской галереи «Триумф» Емельян Захаров и Дмитрий Ханкин — это мужчины, находящиеся у опасной черты 45-летия. Современное передовое искусство для них не только модный буржуазный бизнес, но еще и нетабуированная область острых ощущений и удовольствий.

«МЫ МИРНЫЕ ЛЮДИ, НО НАШ БРОНЕПОЕЗД ВОТ СЕЙЧАС СЮДА ПОДОЙДЕТ»
На самом деле Емельян Захаров — уролог, а Дмитрий Ханкин — банкир. Конечно же, сегодня за урологической практикой и банковским делом этих бравых парней уже не увидеть. Господин Захаров в свое время окончил Третий медицинский институт имени Семашко. Господин Ханкин удостоил посещением Московский финансовый институт, заведение, в «котором его все решительно устраивало: ранний учебный день и то, что там не надо было учиться вообще». «Девушки и кроссовки “Найк” — ох, все это было в нашей бурной молодой жизни», — с гордостью грустит Дмитрий Ханкин, добавляя, что в молодости оба они были «хорошо образованными, лихими и циничными людьми». Емельян Захаров про свой медицинский говорит, что «учился там, потому что туда евреев брали. Антон Носик — мой одногруппник. Какие руки были у Антоши. Золотые у него были руки!» — с тоской вспоминает галерист о былых урологических перспективах известного ныне блогера.

Однако по указанной в дипломах специальности ни тот, ни другой («друзья с первого курса, друзья с 17 лет» Захаров и Ханкин — ровесники, оба 1966 года) работать не захотели. Прибегая к медицинскому словарю, можно сказать, что они проводили щадящие (а то и не очень, но ведь время-то было какое — лихие девяностые) резекции антикварной полости, вынимая из нее «то Рубенса, то Моне, то Ренуара, то Кранаха» и иные жизненно важные для данного бизнеса органы. «У нас были музейные имена на стенке! Да что там! Не в каждом музее такие и встретишь, какие у нас были с пупсиком имена!» — гордится прошлыми подвигами Ханкин, и именно так, «пупсик», называет он господина Захарова. У самого Ханкина,кстати, нет никакого дополнительного ласкового имени. «С моей фамилией прозвище не требуется», — уверен Ханкин.

«Мы десять-пятнадцать лет занимались антиквариатом, но в конце концов поняли, что это занятие несколько не соответствует нашему темпераменту. Да, был тогда большой подъем рынка, и имена у нас были самые значительные. Потом как-то перестало старое искусство нас волновать. Сыграл свою роль и другой факт: огромное количество подделок на этом рынке. Подделок здесь так много, что если ты занимаешься старым искусством, то всегда находишься под подозрением. Люди просто думают, что ты жульман», — искренне печалится Емельян Захаров.

«Потом мы решили со старины пересесть на контемпорари. Это все Емельян придумал — заниматься современным искусством. Мы, впрочем, когда еще были антикварными дилерами, потихоньку покупали современное искусство и дружили с современными галеристами, например, с Маратом Гельманом, с Айдан Салаховой. Так что все получилось логично», — рассказывает Дмитрий Ханкин.

Вместе Ханкин и Захаров составляют единый и определенно красивый организм. И трудно даже представить, что в делах галереи «Триумф» замешан кто-то третий. «Имя этого человека можно найти на любом каталоге нашей галереи. Просто он не публичен», — говорит Захаров. Рафаэль Филинов, председатель фонда «Триумф» и председатель совета директоров золотодобывающей компании «Джеруйалтын», в отличие от двух говорливых ковбоев, видимо, спокойный человек, он не «разговаривает о политике в искусстве, об искусстве в политике, ведь это делаем мы» (Ханкин). Но, заметим в скобках, эта пара настолько гармонична, что господин Филинов поступил совершенно правильно, скрывшись в кулисах.

Господин Захаров, несмотря на еврейскую родословную и отца (директора Большого зала консерватории с 1952 года) с самым естественным комфортом обжился в образе хлебосольного, щедрого и совсем немелочного современного русского барина. У Захарова нервная борода, как у Парфена Рогожина, насморк, тревожная могучая осанка, складные рассказы в духе охотничьих баек, дача в Италии, светлые костюмы в шкафу и «Бентли» с транзитными номерами. Захаров любит взгрустнуть и тихонько признается, что (как и любой русский барин) страны своей не любит, как-то ее совсем не понимает, давно бы уж уехал, если бы не старенькие родители. Еще господин Захаров с трогательным коммерческим интересом любит великие скрипки и даже состоит на досуге в Международном обществе любителей скрипок.

Ханкин — это бодрая бодисатва в дорогих горных ботинках. Он пытливый путешественник, упорно, настойчиво исследующий одухотворенные горные перепады Тибета («ведь Непал уже так замусорен, понимаете») и употребляющий не алкоголь («я принципиально не пью уже 25 лет»), а конфуцианское mot «благородный муж». Хотя есть у него шуточка вполне в духе раннего Сартра: «Сегодня — простуда, завтра — саркома», он любит спорт, физические упражнения и тонко мечтает об уединении в пустыне. Словом, господин Захаров прошел бы кастинг у Никиты Михалкова, если тот бы вдруг опять задумал снимать на свой лад русскую классику. Господин Ханкин — это стопроцентно прыткое, законченное камео в «Убить Билла» и «Убить Билла-2» Тарантино. Однако боевитость, воинственный, почти вайнахский гордый дух, сила воли, готовность к защите своих коммерческих, артистических и творческих интересов сплачивают двух разных по повадкам друзей. Вместе они готовы дать отпор врагам-недоброжелателям, которые у галереи «Триумф», конечно же, имеются в избытке.

«МЫ БЕРЕМ ВСЕ, ЧТО МОЖЕМ ПРОДАТЬ»
«Триумфаторов» многие в московской художественной среде прежде всего так называемого левацкого толка не любят. О них говорят так: да, конечно, Ханкин и Захаров не жадные люди, вовремя платят художникам, но они базарно всеядные, мол, берут все, что есть на рынке, и не имеют никакой четкой политики галереи, и это совершенно непереносимо. Но именно такими словами не любят состоятельных людей, которые едят вкусно, давно живут умеючи и не привыкли экономить. Неприязнь к Захарову и Ханкину можно объяснить и коротко и ясно: «ну и они вообще».

И «вообще»: за что же можно любить гордой интеллектуальной братве Захарова и Ханкина? Держатся парни особняком, да еще и, как назло, до недавнего времени заседали именно в особняке — с буквально вызывающими буржуазными теплыми удобствами. В помещении «Триумфа» имелся не только работающий ватерклозет и жестянка с кофе, как это водится в иных артистических галереях, но еще и крыльцо, звонкий звонок, мраморные колонны и позолоченные лестницы. Великая русская классическая литература в лице «дядь», «сестер» и «братьев» могла бы с огоньком заночевать в этих декорациях.

Однако «это еще тот» особняк, дом приемов ЛогоВАЗа, сакральной организации мезозойской эпохи русского капитализма, структурой которой завлабы «на местах» пугали детей. Наследство, словом, совершенно карамазовское, но Емельян Захаров и Дмитрий Ханкин — это самые достойные ему наследники. Другие бы испугались.

«Да, мы сидим во дворце, но это сидение сильно оплачено нами самими. Если честно, то нам абсолютно все равно, как к нам относятся. Собака лает — караван идет. И почему мы вообще должны думать о других? Любят они нас, не любят? Враги? Ну да, есть у нас некоторые недоброжелатели. Сейчас очень много развелось таких, знаете ли, пуристов, которые любят поговорить, порассуждать о чистоте в искусстве, о четких критериях отбора произведений. Нас обвиняют во всеядности. Мы, мол, берем все, что есть. Нет, совсем не так. Мы берем все, что можем продать. Галерея — это ведь коммерческая организация. Галерея — это не музей, не фонд, не институт искусств, — с жаром рассказывает Дмитрий Ханкин. — А что нам завидовать? Мы потерханные, пожилые ребята, работа у нас тяжелая и не сильно благодарная».

«Да и еще! Нас обвиняют в разных глупостях, пишут наветы, доносы публичные в разные инстанции! Занимаются травлей наших художников. Вот про Лешу Беляева писали, что он фашист. Про «АЕС», что они пропагандируют педофилию и детское насилие. Ну что ты здесь скажешь? Лучше просто молчать, ибо обсуждать это бессмысленно! Помните ли вы девиз ордена Подвязки? Пусть будет стыдно тому, кто подумает об этом плохо!» — героически возвышает голос Емельян Захаров.

Известная история с художником Алексеем Беляевым-Гинтовтом, награжденным по одному парадному случаю (в связи с вручением ему премии Кандинского в 2008-м) ярлыком «фашист», «триумфаторов» сильно задела. И их обиды, их возмущение можно понять. Ведь их тогда «в деле Беляева-Гинтовта» просто неправильно поняли.

Все просто: галерея «Триумф» — это дорогой, это хрустальный бизнес, это искусство, это особый этикет и изысканный в своем жанре политес. И одно-единственное слово, написанное в запале какими-нибудь «красными туфлями» (так галеристы именуют особо досадивших критиков женского пола), превращается в готовый ярлык. Ярлык, пугающий, положим, продавцов или чувствительную западную прессу.

Бизнес, золотые самовары, разговоры, приемы, любимое дело, невероятный особняк, зачищенный Непал, красный «Бентли», а тут какие-то нахрапистые выступления с мест! Профком какой-то. Фильм «Гараж». Какая-то идеология! Фашизм. Ну смешно же. Да нет ее. Нет никакой такой идеологии. Это все тетери-завлабы «на местах» когда-то думали, что идеология есть, но наследники дома приемов ЛогоВАЗа верно знают, что ее не существует.

В громкой обиде «триумфаторов» на «красные туфли» видна обыкновенная хрестоматийная разница в капиталистической и социалистической экономике. В первом случае мы имеем дело с созданным предметом, который нужно прославить, раскрутить и хорошо и быстро продать, пока не закончилась пружина раскрутки. Во втором — с предметом, которому надо приписать какую-нибудь идеологию. В первом случае — упаковка. Во втором — ярлык.

«Да, мы совсем не истерики. Сытые люди мы. И мы ведем свою работу, делаем каталоги, выставки, поддерживаем своих художников, исходя из того, что мы сами зарабатываем, исходя из того, что мы сами продаем. Никакого другого дяди за нашей спиной нет. Никто не носит тут коробки из-под ксерокса. Но мы не любим мелочиться. Мы всегда выполняем свои обязательства. Железно выполняем. Вот поэтому художники и любят с нами работать», — убедительно восклицает Ханкин.

Единственной проблемой карамазовской жилплощади, где, как утверждают «триумфаторы», никогда не ступала нога коробки из-под ксерокса, была резко пахучая близость Павелецкого вокзала. Настоящего русского московского вокзала — с его бессмысленными бомжами (наши герои, чай, ведь теперь не передвижниками торгуют). Но его, этот Павелецкий вокзал, ведь никак не снести. А бомжи — это икра для левых, либералов, которые, как уже указал нам господин Захаров, «травят людей, носят красные туфли и летают бизнес-классом».

Поэтому в апреле 2010 года у «Триумфа» появилось новое выставочное помещение: в единственном настоящем московском историческом гранд-отеле «Метрополь», над оформлением которого некогда не без успеха трудился сам Врубель. До того, как в это просторное помещение въехал «Триумф» (с оригинальными творческими изделиями группы Recyсle, мастеровитыми полотнами Дубосарского – Виноградова и прочими проектами), в нем располагались магазины Roberto Cavalli и Disquared2, успешных итальянских брендов. Впрочем, в апреле галерея планирует опять поменять свою дислокацию, «еще ближе к Кремлю», интригует Дмитрий Ханкин.

«МЫ ВООБЩЕ АПОЛИТИЧНЫ»
Емельян Захаров и Дмитрий Ханкин пока еще не Роберто Кавалли, поэтому неудивительно, что их нишевой великосветский бизнес серьезно накренился в момент финансового кризиса. Какой-то приблизительный рост «триумфаторы» Захаров и Ханкин ожидают не раньше 2015 года: «Кто доживет, тот будет на коне». Однако сами они собираются дожить. «Если бы я сейчас занимался нормальным бизнесом, то у меня было бы гораздо больше денег. Но я жертвую этими всеми потенциальными заработками ради того, что я действительно люблю. Продажи, чего греха таить, сейчас упали катастрофически. А инфраструктура и производство объектов современного искусства остались прежними. Те, кто покупал такие вещи, сейчас просто остались без денег. Кто-то вообще свалил из этой страны куда-то в теплые края. А тем, кто остался здесь, сейчас не до этого. Те, кто могут что-то покупать, сегодня приобретают иконы, классику русскую, Айвазовского, Шишкина. У нас же нет такого! Но мы вовсе не пессимисты, поэтому планируем дожить до хороших времен», — анализирует ситуацию Емельян Захаров.

«Сейчас, скажем так, большинство наших проектов некоммерческие. Раньше процентное соотношение приблизительно делилось поровну. Сегодня же коммерческим проектом мы считаем тот, где существует хотя бы сама вероятность что-то продать. Некоммерческие проекты — те, где мы продать даже и не надеемся», — утверждает Дмитрий Ханкин.

Тем не менее остроты ощущений «триумфаторам» всегда хватало и без гадания на монетарной гуще — продастся что-то или же нет. К их «острым» мужским подвигам, вне сомнений, нужно отнести чеченский прожект «Триумфа». Напомним, что в конце июня 2009 года ковбои «Триумфа» прибыли в столицу Чечни, город Грозный, где в Государственном театральном и концертном зале показали выставку «Хадж Ахмад Хаджи». Экспозиция включала в себя 15 изображений Ахмата Кадырова, трагически погибшего 9 мая 2004 года президента Чечни, выполненных Алексеем Беляевым-Гинтовтом в характерной для этого художника гедонистически мужественной манере.

«Никакой политики в этой выставке не было. Мы вообще аполитичны, мы даже не голосуем. Просто Грозный я лично помню как один из самых красивых городов в Советском Союзе. Я много раз был в Чечне, не только в Грозном. Теперь, впрочем, это уже совсем новый город, с широкими улицами, с кафе, с кино, и всюду кипит мирная жизнь. Женщины очень красивые, прекрасные дети. Кадыровым удалось сделать невозможное — замирить русский и чеченский народы. Сегодня в Грозном не боишься быть русским и не чувствуешь себя на враждебной территории», — задушевно рассказывает Емельян Захаров.

Никакого стационарного проекта — филиала «Триумфа» — в чеченской столице не было и быть не могло, как повторяет Захаров. Громкие чеченские гастроли изначально планировали как брутальное, блистательное, мощное артистическое турне («Ездили мы безо всякой охраны, она нам там просто не нужна, понимаете»), а за Грозным должна была последовать другая интересная провинция — Уфа и Казань. Впрочем, и в город Грозный Захаров и Ханкин планировали приехать еще раз, но из-за финансового кризиса турне так и не состоялось. Ох, было сладко, было остро, но щекотать нервы можно и в Москве.

«ОТКАТАТЬ ВЫСТАВОЧНУЮ ПРОГРАММУ»
У господ Захарова и Ханкина есть в хозяйстве собственная миссис Хадсон — это Рут Эддисон, и она самая настоящая англичанка. Роль Рут Эддисон в деле «Триумфа» трудно переоценить: именно эта храбрая женщина оказалась связным между самым передовым отрядом ведущих британских художников и «триумфаторами» из карамазовского особняка. Именно Рут Эддисон посылала позывные сигналы Дэмиену Херсту, братьям Джейку и Диносу Чапменам, Тиму Ноблу и Сью Вебстер, и те каким-то образом ответили ей и появились на площадке «Триумфа», где «с успехом откатывали свои программы».

«Мы привыкли работать с лучшими и самыми интересными. Нам важно показывать и продавать вызывающе актуальное. В этом и есть политика нашей галереи. Нас интересует молодое арабское искусство, каллиграфия. Нас интересует, что нового происходит в Иране или в Палестине. Мы не только смотрим на Россию, на Москву. Мы смотрим шире, и нас не интересует бульварный подход к жизни», — рассказывает Дмитрий Ханкин.

«Триумфаторы»-провокаторы, галеристы-ковбои на вопрос о том, являются ли они сами идеологами каких-нибудь актуальных, провокативных, диких рассудком групп (например, молва упорно приписывает Ханкину авторство анонимного «Танатоса Баниониса»), мужественно по-девичьи опускают глаза и под дорогой мебелью шаркают большими ногами. Они продюсеры, они участники «ядра» групп, куда, конечно, входят и еще неплохие талантливые люди. Но намек такой: мы — молчаливая сила, мы — в этих группах есть.

Как бы парадоксально это ни прозвучало, но Емельян Захаров и Дмитрий Ханкин выглядят самыми безобидными в галерейном террариуме Москвы персонажами, как бы им самим ни хотелось бы выглядеть иначе. Просто в своем бизнесе они оба родом из фильмов Квентина Тарантино, где много крови — из ничего. И даже Чечня для них — это никакая не война, а просто оригинальная выставка, просто острый откат программы. Жизнь-то одна у этих «потерханных» ребят, и ведь круто же как, честное слово, это очень круто.

У Софьи Троценко есть два вида оружия — неземная красота и настоящий бизнес-план. Трудно сказать, что именно воздействует на публику сильнее: эти ее длинные ноги, ее роскошные пушистые ресницы? Или же, быть может, твердая, с лакированным красным маникюром, какой предпочитала лидер британских тори баронесса Тэтчер, рука стального менеджмента хозяйки «Винзавода»? Маникюр на очаровательных ноготках и умение твердо править, управлять единоличною рукою дают значительные творческие результаты. Если только частный бизнес на чужом искусстве можно и стоит рассматривать как вид личного творчества.

«Я УЖЕ ДАВНО ЗАНИМАЮСЬ СОВЕРШЕННО ДРУГИМИ ВЕЩАМИ»
Удивительно, но жизненный путь умницы и красавицы Софьи Троценко не выглядит сказочной историей успеха. Мол, торговала в ларьке мерзлой картошкой и, бац, уже сидит в каштановом Париже. Троценко — совсем не романтический персонаж. Она и сама меньше всего хотела бы выглядеть несчастной опереточной золушкой, получившей бизнес и власть просто так.

Только кажется, что ее судьба все будто бы разыграла по нотам. Вернее, не по нотам (сама Троценко не любит использовать в беседе пышнотелые фигуры речи, одаривая зрителя возможностью почувствовать всю внутреннюю серьезность натуры), а по пунктам — словно в деловом договоре. С судьбой, как с арендатором, как с партнером по бизнесу, по проекту, здесь просто в нужный момент и хорошо договорились, и в точное время начали спокойно и уверенно править слегка опешившей фортуной.

Внешность восточной музы, тонкокостной газели Софья Троценко уравновешивает здравостью рассуждений, отличными маркетинговыми перспективами и порядком на рабочем столе. Успешна. Красива. Умна. Элегантна. Она, вне сомнений, первая в своем роде: известная владелица передового батальона галерей, не желающая иметь или получить художественное образование.

«Я родилась в Москве в 1979 году. Окончила обыкновенную районную школу в Перове. После школы я поступила во ВГИК на экономический факультет. Интересовало ли меня кино? Не слишком. Я очень хотела работать на телевидении. Мне казалось, там все очень динамично и можно быстрее, чем в кинопроизводстве, увидеть результат своей работы. Но, как это часто случается, жизнь внесла свои коррективы: еще учась в институте, я вышла замуж, одного за другим родила двоих детей и к концу обучения, когда однокурсники активно занимались карьерой, мне было некогда о ней думать. Я до сих пор считаю телевидение искусством, и мне, уже как обычному телезрителю, не хватает интересных передач о культуре. Во Франции, например, есть программа о классической музыке, которая идет в ночь с воскресенья на понедельник — так все смотрят, не спят лишний час, настолько она качественно сделана. А в России спектр культурных программ очень узок, а  ведь для всех нас важно, чтоб хорошо сделанных светлых телепроектов было как можно больше. Хочу ли я сама создавать такие проекты? Так я уже давно занимаюсь совершенно другими вещами».

«НЕ БУДУ ВАМ ЭТОГО ГОВОРИТЬ, ВЕДЬ ВЫ УЖЕ И САМИ ДОГАДАЛИСЬ»
Как же жаль, что Софья Троценко столь серьезно увлеклась «Винзаводом». Как подошел бы ей этот голубой экран! Ее выдрессированная красота разложена по пунктам, а следовательно, она была бы фотогеничной и телегеничной, идеально вписанной в каждый крохотный пиксель дорогой китайской плазмы.

Хозяйку «Винзавода», справедливо и банально отмечающую, что «телевидение дает огромную власть над людьми», без сомнений, можно представить в роли ведущей новостей государственного телеканала. Ровно в 21.00 по московскому времени Софья Троценко смогла бы тщательно взволнованным и профессионально поставленным голосом донести из московской студии до зрителей Тувы что-нибудь важное и интересное.
Из рамок экрана красивые и уверенные в себе женщины, именно такие, как наша героиня, наделенные внешностью и стержнем, базисом и надстройкой, обычно шагают в политику. И какая партия не сочла бы за счастье иметь столь красивого депутата в думской фракции? Софья Троценко, как влитая, как идеальная бронзовая медаль, смотрелась бы на высокой депутатской трибуне: она, кстати, носит приблизительно такие же серые пиджаки, какие почитала еще советский министр культуры, незабываемая старой советской интеллигенцией Екатерина Алексеевна Фурцева.

Молодая и собранная, безупречная, спортивная и уверенная в себе, с идеями и планами, с поставленными задачами и готовыми решениями. Софья Троценко умеет грациозно задуматься, спокойно, изящно ответить на поставленный вопрос или же элегантно уйти от ответа. Например, улыбнувшись: «Я не буду вам этого говорить, ведь вы уже и сами, разумеется, догадались, о чем именно идет речь».

На вопросы о семье и муже она сразу и безоговорочно наложила вето: и в самом деле, так ли уж важно знать, при каких романтических обстоятельствах модель Театра Вячеслава Зайцева встретила свою половину — ныне известного бизнесмена Романа Троценко?

Софье Троценко можно было бы доверить любой участок работы в политике. Но больше всего ей подошли бы периферийные социальные сегменты, как «искусство и культура». Сама Софья Троценко часто и подчеркнуто значительно употребляет именно такое, по-настоящему крупное, маститое, ленинское словосочетание «искусство и культура». Кстати, по своим политическим убеждениям Софья Троценко — истинный тори, консерватор, она ходит на российские выборы и голосует.

У Софьи Троценко в дорогом кармане много оригинальных, но однотипных идей, с помощью которых можно искусство и культуру развивать, то есть, по сути дела, продавать в хорошем, самом высоком смысле этого слова и, удачно продавая, нести в массы, просвещать народ. Любопытствующие человеческие массы проходят через пространства «Винзавода», оформленные лучшим косметическим хирургом в области промышленного дизайна и старой индустриальной архитектуры Александром Бродским («Он просто был самым лучшим в этом деле, и, конечно, мы выбрали его»), в немалом количестве — 5–10 тысяч человек в неделю.

«В нашей стране очень мало настоящих профессиональных менеджеров от культуры»

Сейчас на «Винзаводе» базируется двенадцать ведущих галерей, не считая кафе, магазинов и студий художников, и популярность этого места у Курского вокзала за пять лет существования центра побила все старые точки, особенно среди подрастающего поколения.

Софье Троценко действительно важно, чтобы лучшее современное искусство во всех жанрах и ассортиментах увидела растерянная, лишенная опытных учителей, но не потерявшая при этом природных талантов российская молодежь.

И владелица «Винзавода» приготовилась сама учить сопрягать пестик бизнеса с тычинкой красоты: в этом году у нее появились студенты. Она намерена превратить их в кураторов нового типа, но прежде учиться, учиться и еще раз учиться.

«После института я какое-то время занималась недвижимостью — разрабатывала варианты приспособления старых зданий к современным нуждам с последующим управлением такими объектами. Но оказалось, что бизнес без творческого компонента мне неинтересен, и я сделала свой первый проект, связанный с фотографией — фотостудию Eleven. Это была единственная профессиональная фотостудия в Москве, и несколько лет подряд там снимали всю продукцию для глянца и рекламы — ни одной студии западного образца больше не было и долго еще до нашего уровня никто не дотягивал. Тогда я и поняла, что мне интересно заниматься проектами, которые в нашей стране до меня еще никто не делал. К тому же уже началось наше семейное увлечение искусством, и я поняла, с какими проблемами сталкиваются художники, галеристы и коллекционеры в Москве, и мне захотелось сделать место, которое бы объединило все лучшие творческие ресурсы города. Так родилась идея сделать Центр современного искусства “Винзавод”».

«ЛИЧНЫЕ ПРИОРИТЕТЫ НЕ ВАЖНЫ, ЕСЛИ ТЫ ОТВЕЧАЕШЬ ЗА ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ СИСТЕМЫ»
У Софьи Троценко есть несколько любимых словосочетаний. Я полагаю, что она любит словосочетания совершенно искренне, а следовательно, употребляет бессознательно. Одно популярное словосочетание мы уже упомянули — «искусство и культура», которые вместе образуют круг интересов, ряд проектов, свод законов, схему лестниц, коридоров, этажей, а также план самых решительных действий.

Ее рабочий день велик: с 8 часов утра до 19 часов вечера, в ходе дня много так называемых внешних встреч в городе, контроль за исполнением проектов, обсуждение будущих и уже свершившихся. Обзор владений своих: хорошо ли все прошло, какие недостатки, на что стоит обратить внимание в следующий раз? «Винзавод» — это большое и хлопотное хозяйство, которое Софья Троценко, как она сама утверждает, завела в немалой степени, чтобы «облегчить жизнь лучшим российским и прежде всего столичным галереям и галеристам». Однако как человек дисциплинированный, как верная жена и мать сыновей Никиты и Глеба, Троценко благоразумно не работает по выходным: она любит собак, цветы, бег и немного отдыха в загородном доме.

Второе ее любимое сочетание — «важно и интересно». К «важному» здесь следует относить все, что связано с насыщенными общественными, финансовыми и деловыми отношениями — это поиск партнеров, ход развития и рождения проектов.

Обычно этот процесс «рождения проектов», как говорит сама Софья Троценко, занимает от трех до восьми месяцев. Финансовый год на «Винзаводе» стартует, как и во многих коммерческих организациях, с 1 января, а бурные артистические сезоны, как и светский сезон, как и занятия в школе, — с 1 сентября.

«Мы стараемся работать с профессионалами, поэтому срывов и сбоев у нас совсем немного. Решение о запуске проекта принимается коллегиально, у нас на “Винзаводе”, существует внутренний худсовет, некое политбюро. Я задаю направление движения, определяю общую политику, но окончательное решение по конкретным проектам — прерогатива внутреннего худсовета. Самая частая причина срывов — непрофессионализм партнеров. Если вижу, что что-то идет не так, то могу сказать: “Стоп”. Конечно, не всем такой подход понятен. Но ведь очень часто с проектами приходят люди или организации, у которых совершенно нет опыта в этой области, они не знают технологий и представляют себе процесс совершенно иначе. Или приносят просто неинтересные коммерческие проекты с минимальной культурной составляющей. Заходят и агенты, которые просто хотят распилить бюджет спонсора за наш счёт».

К «важному», впрочем, относится и прибыль от проектов, хотя сама Софья Троценко не называет получаемый доход приоритетом в своей работе. Она считает, что делать деньги на искусстве — это правильно, справедливо, разумно и иногда выгодно. На взгляд стороннего наблюдателя капиталистическая, вернее, монетарная структура «Винзавода» выглядит буколическим социализмом. Дивиденды от проектов не выносятся на съедение непросвещенным и жадным акционерам, поскольку последние отсутствуют как класс, а вливаются обратно в опустевшую бутылку, то есть утекают на развитие центра и его программ.

Ко всему «интересному» Софья Троценко в настоящий момент относит свой новый проект под кодовым названием «Просвещение». С 1 сентября госпожа Троценко работает в почетной должности декана продюсерского факультета Школы-студии МХАТ: деятельность совершенно новая (хотя и ожидаемая), поэтому логично, что хозяйка «Винзавода» волнуется и всячески обживает кабинет.

«Работая на “Винзаводе”, я пришла к печальному выводу: в нашей стране очень мало настоящих профессиональных менеджеров от культуры, которые могли бы идею — даже самую блестящую — качественно реализовать, как в США, Европе или, например, в Сингапуре. Можно, конечно, сказать, что менеджмент, он и в Африке менеджмент, но есть же все-таки и какие-то национальные особенности! Факультеты МГУ дают только базовое образование. Меня пригласили для того, чтобы добавить к классическому образованию практические навыки и выпускать арт-менеджеров, готовых работать в области культуры. Методики обучения останутся государственными, моя задача — наполнить образовательный процесс актуальными педагогами и предметами. Важно ли, люблю ли я театр сама? Люблю, но не в этом суть, при чем тут мои собственные вкусы и пристрастия. Личные приоритеты не важны, если ты отвечаешь за функционирование системы. У меня, например, нет художественного или искусствоведческого образования, но это не мешает мне заниматься “Винзаводом”».

«НЕЛЬЗЯ ДЕЛАТЬ СКАНДАЛ ГЛАВНЫМ ИНСТРУМЕНТОМ СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА»
Софье Троценко иногда, впрочем, немного мешают работать нелюбимые словосочетания. Например, такое — «провокация и скандал». То есть те вещи, понятия, явления и ситуации, без которых, казалось бы, давно немыслимо (простите нам этот невинный оксюморон) современное искусство.

«Скандал очищает воздух!» — от великого дадаистского клича, под которым бы подписался уже и самый консервативный из всех британских тори, в современном пространстве «Винзавода» бегут как черт от ладана. Скандалов и провокаций на «Винзаводе» не ждут, не любят, от них очищаются, и это позиция Софьи Троценко. Нет никакого идеологического секрета: просто все должно быть прилично, без скандалов, без спекуляций, как бы без грязных пятен на скатерти. «Винзавод» — это не сквот, не опасная творческая лаборатория и никак не пристанище контркультуры. Это высококультурное общество, созданное словно бы по заветам Анны Павловны Шерер.

«Я сознательно, принципиально избегаю любых скандалов и провокаций. Я уверена, в том, что скандалы и провокации рождают огромное количество всевозможных публичных спекуляций, споров, слухов и сплетен. А после какого-нибудь провокативного мероприятия автоматически возникает масса разнонаправленных обсуждений, в которые вовлекается большая, неопытная, неподготовленная, непрофессиональная аудитория. Велика вероятность, что такие обсуждения, на грани фола, этой аудитории совсем не понятны. Затем, и это важно четко понимать, “Винзавод” — не просто частная галерея, которая отвечает сама за себя, а собрание галерей и других культурных институций. Такой зонтичный бренд. У нас работает много людей, и если кто-то совершил ошибку, то все остальные невольно оказываются вовлеченными и сопричастными ей. Конечно, существует мнение, что скандалы вызывают интерес у зрителя и в возникающей вокруг них дискуссии может родиться какая-то истина. Но нельзя делать скандал самоцелью или главным инструментом современного искусства».

И все-таки можно ли назвать «Винзавод» мероприятием для яппи, для истеблишмента? Сама Софья Троценко, чей любимый музей — всегда такой ласковый парижский Орсе, искренне удивится такому странному вопросу: разве яппи в здравом уме заинтересуется уличным граффити или инсталляциями?

Негативного мнения Софья Троценко придерживается о политике и религии — как о темах для современного искусства. Решение «не преступать черты», как говорит сама хозяйка «Винзавода», было принято с самого начала. Политика и религия выведены за рамки по причине их «спекулятивности», но на самом деле из-за вполне очевидных опасений: ведь за это могут наказать, закрыть, отобрать.

Впрочем, как говорит сама Софья Троценко, «у нас есть работы, в которых присутствует политика». И одна из таких работ «Винзавода» — это визит важного политического деятеля и интересного фотолюбителя Дмитрия Медведева. Тот 8 февраля нынешнего года посетил выставку «Лучшие фотографии России» на «Винзаводе». Это был первый визит столь ответственного лица в частную институцию, которая занимается современным искусством.

Молодая, красивая, успешная женщина, ку­ратор-функционер, бизнесмен оригинального типа сказала о своем госте простые слова: «Он поразил меня неформальным подходом и действительно искренним интересом к фотографии. Я считаю очень важным, что он выбрал для визита “Винзавод”, а не государственный музей».