Тонко, ломано, нервно, внутри бывшего двора, накрытого стеклянной крышей, широкая асимметричная каменная лестница взлетает метров на восемь. Грандиозность реализованного Эрмитажем при освоении восточного крыла Главного штаба затмевает промахи в деталях, и речь идет не о количестве перекрытых квадратных метров, а о масштабе жеста. Осуществленная петербургской «Студией 44» реконструкция, превратившая бывшее военное здание — памятник классицизма — в музейное, дает редкий для отечественного музеестроительства повод поговорить собственно об архитектуре.

Сделанное руководителями «Студии» братьями Никитой и Олегом Явейнами напомнило мне, как Эрмитаж пленил мое студенческое сердце, представив на выставке Энди Уорхола прямо в одном из своих классических интерьеров автомобиль, который расписал художник. Он был важен для экспозиции и одновременно настолько инороден окружению, что никакого диссонанса не возникало, можно было просто насладиться его видом. Так и новая анфилада, встроенная во дворы Главного штаба, развлекает глаз, не претендуя на слияние с архитектурой ампира.

Вверху лестницы начинается Большая анфилада — достопримечательность проекта: череда дворов и разделявших их внутренних корпусов конторского здания, превращенных в залы, соразмерные Итальянским просветам Нового Эрмитажа. Получается своеобразный мост, прокинутый вдоль длинной оси бывшего конторского здания ради того, чтобы уровень земли остался доступен горожанам. Музей в очередной раз пытается прикинуться общественным пространством, но в результате вместо обращения к жизни обывателя подпрыгивает над ними обоими. Искусствовед Дмитрий Швидковский назвал стиль проекта метафизическим классицизмом, то есть это не только парадно, но и вне физических сфер. А тут еще и чудеса автоматики, раздвигающей двенадцатиметровые двери и стены, и пирамиды в потолке третьего этажа с окнами в небо, под которые из Зимнего должны переехать импрессионисты. В общем, ничего человеческого, кроме упрощения прохода с Большой Морской на Мойку. Зато страшно архитектурно.

«Чем это отличается от Гостиного Двора?» — прокомментировал проект архитектор Юрий Аввакумов. Я бы предположила, что пространственным подходом. У социолога Эмиля Дюркгейма есть исследование про самоубийства. Там, в частности, говорится о том, что смерть может быть классифицирована усталым служащим как самоубийство просто из-за того, что в преды­дущий раз он так назвал подобный же набор признаков. Так и тут можно посмотреть на проект и поставить диагноз, а можно пойти и удивиться.
Поскольку, честно признаюсь, я могу быть необъективной. Училась у одного из авторов проекта, у Олега Явейна, и было это увлекательно. И все же попробую объяснить свое восприятие. В моей группе на кафедре было три любимых преподавателя: мистик, социолог и семиотик. Последний и есть Явейн. Как и положено человеку с таким подходом, он взял знаки своего города и музея, для которого работал, и принес их в бывшее административное здание: перспектива, анфилады, площади и висячие сады. Будучи военным, здание соотносилось с окружением лишь строгим фасадом, как чиновник с застывшей улыбкой обращается к миру, теперь мир есть и внутри, хоть и в музеефицированном варианте. Ну а что можно ожидать от энциклопедической институции.

На фоне того, что в целом в современной России с музеестроительством беда, отказать этому проекту в любопытности было бы странно. Не то чтобы музеи не строили, но архитектурному критику, как правило, писать нечего. Вот и в одноименной рубрике «Артхроники» последняя большая статья о местном объекте датирована 2007 годом. И кто бы мог подумать, что прорыв совершит академичный Эрмитаж. Причем не строя новое здание депозитария где-то на выселках Северной столицы или собственное представительство за границами Родины, а прямо в центре, осваивая наследие Карла Росси. То есть с проектом реконструкции, что обычно не сулит ничего прекрасного. Бывают, конечно, исключения, как московский ГЦСИ, но одно дело — рядовой заводик 1920-х, другое — творение великого архитектора. Даром, что ли, последнюю пару месяцев защитники исторических и культурных памятников так рьяно боролись за исключение понятия реконструкции из закона о реставрации.

Еще в ноябре 2002 года к проекту реконструкции восточного крыла Главного штаба отечественным бюро «Студия 44» отнеслись с подозрением. «Эрмитаж остался без звезды», «Пиотровскому не позволили выбрать иностранца» — авторы текстов о тендере проектировщиков реконструкции восточного крыла Главного штаба были преимущественно резки. Они жаждали зарубежных архитекторов, которые, раз уж переделки здания не избежать, хоть покажут, что такое современная архитектура и чья репутация, возможно, станет гарантией качества реализации. Тем более проект в то время позиционировался как совместный с фондом Соломона Гуггенхайма, а его бывший директор Томас Кренц только с мировыми именами и работает. Весной того же года как раз открыли залы проекта Эрмитаж — Гуггенхайм в Лас-Вегасе, спроектированные Ремом Колхасом. Так что, увидев фамилию звездного голландца, все ожидали его победы.

Он тогда только увлекся темой «сохранения» и подошел к проекту скорее с кураторской позиции. Он предложил, в каждой штабской комнате выставить по одному шедевру, снести перекрытия между этажами, чтобы показать сразу несколько разновременных интерьеров, законсервированных в полуразвалившемся состоянии, и много другого такого археологического. Правда, архитектор не особо учел планы перевоза в здание искусства исключительно XIX–XX веков и, в частности, коллекций Щукина и Морозова, которые, если по одному на комнату вешать, так и четверть новых помещений займешь. Впрочем, Пиотровский оценил порыв, и теперь иностранец консультирует по кураторской части в старых зданиях. Благодаря ему вскоре откроют переулки между разновременными зданиями музея, это часть идеи выделения каждого из них в отдельный объект, который можно посещать, не пытаясь обойти все. Еще есть идея выставки по мотивам сортировки витрин, производившихся в соответствии с достатком музея на протяжении всей его истории. Также Колхас придумал идею «быстрого трека», в рамках которой предлагает вывесить все ключевые шедевры в помещениях, выстроенных вдоль набережной.

И все же в санкт-петербургских архитектурных конкурсах выигрывал ни один известный иностранец. Вот только их зданий и сооружений пока не видать, а Эрмитаж планирует через полгода перебраться в готовые помещения первой очереди проекта.

«Ты видела австралийский павильон? — архитектор Николай Ляшенко был не первым, подошедшим с этим вопросом. — Беги, пока не разобрали!» Павильон страны-материка привлекал оранжевыми неоновыми трубками, которые светились как снаружи, так и внутри, у входа стояла очередь. Людям было все равно, исполняют ли лозунг японского куратора про встречи, поскольку здесь показывали практически архитектурный «Аватар».

Так уж сложилось, что на Венецианской архитектурной биеннале выставки национальных павильонов не часто отвечают кураторской теме. Все же «национальный» потому так и называется, что он про свое родное, а не только о глобальном дискурсе. Зато время от времени в этих павильонах обнаруживается эхо тем предыдущих годов. Вот, например, в 2006 году биеннале называлась «Города: архитектура и общество» и в Арсенале показывали много исследований разных мегаполисов: как там люди перемещаются, много ли машин ездит, что с зеленью. А теперь это градостроительство можно найти и в экспозициях отдельных стран. Причем в отличие от сложных диаграмм и генпланов четырехлетней давности на этот раз все подано в более доступной и развлекательной форме. «Артхроника» выделила пять экспозиций. В них разговор ведется по двум направлениям вроде противоположным, но в действительности дополняющим друг друга: компактность города и его растворение-превращение в обширную метрополию.

ДЕСЯТЬ СОТЕН И НЕ БОЛЬШЕ
Экспозиция сингапурского павильона так и называется 1000 Singapores — A Model of the Compact City. 50 лет назад в стране появился первый генплан, основывавшийся на идее компактного города с высокой плотностью населения. В результате тут теперь много жилых домов высотой в 50 этажей, сильно развита система общественного, в том числе и междугородного транспорта, создана непрерывная сеть из парков и зеленых «связей» между ними, девелоперская активность сохранялась даже в разгар экономического кризиса, и вообще Сингапур нынче — один из важнейших экономических хабов Юго-Восточной Азии. Живет же здесь 4 840 000 человек, занимая около 20% от 710 кв. км площади страны, а инфраструктура подготовлена для обслуживания 6,5 млн человек (собственно, 1/1000 населения земли) на той же площади.

О том, как это выглядит в реальности, предлагается узнать, изучив 35-метровый макет — кусок острова со всеми его строениями, уменьшенный в 1000 раз. Дополнительной иллюстрацией служит тысяча же фотооткрыток с видами парков, улиц, площадей и деревень, где люди играют, убирают мусор, участвуют в спортивных состязаниях, просто куда-то идут. Хотя интереснее обнаруживать среди них всякие познавательные карточки со схемами типовых многоэтажных жилых домов, строящихся в огромном количестве; планом основных трасс острова; картами кварталов и сравнительными таблицами, как бы уменьшилась площадь каждой страны, если бы в ней все было бы так же концентрированно, как в Сингапуре. И это не совсем шутка — по тамошнему рецепту, между прочим, уже строится пара городов в Китае.

ЖИВОЙ ОРГАНИЗМ
О развитии внутри себя рассказывают и в экспозиции другой островной страны — Японии. И тоже, кстати, выделяют полувековую дату, на этот раз рождения архитектурного движения «Метаболизм». Его отцы-основатели полагали, что здания и города не просто машины, как это было у Ле Корбюзье, а высокоразвитые организмы. У них все работает воедино и способно подстраиваться под требуемые временем функции, усложняясь изнутри. В рамках этой идеологии в 1970-х, например, были спроектированы дома со съемными квартирами-ячейками, которые можно было бы погрузить на автомобиль и увезти на новое место жительства.

Впрочем, в павильоне посетителям показывают метаболизм урбанистических масштабов. Главный экспонат — Токио, где отсутствует жесткое функциональное зонирование города «сверху». Поэтому 1,8 млн владельцев отдельных участков земли строят то, что им надо в конкретный момент. Московские борцы за сохранение наследия тут, конечно, ахнули бы, поскольку в большинстве случаев застройку успели сменить уже по 3–4 раза за 100 лет. Зато все живет и развивается, люди придумывают, как, не разбазаривая территориальные ресурсы, жить вместе, — говорят японцы и демонстрируют это на примере работ Йошихару Цукамото и Рю Нишизава. Они придумывают новые типологии домов, смешивающих функции и ютящихся в самых неожиданных местах. Прочувствовать ювелирность их работы позволяет макет условного квартала, выстроенный из домиков, в которых могла бы поселиться кукла чуть побольше барби.

ГРАНДИОЗНОСТЬ И ПУСТОТА
Пока Восток утонченно копается в себе, города европейских держав пытаются если не расти вширь, то хотя бы пассивно присовокуплять новые территории. Во французском павильоне представлено пять проектов развития исторически больших и значимых городов: Гран-Париж, Гран-Бордо, Гран-Лион, Гран-Нант и Гран-Марсель. Все вместе это называется «Метрополис?» и выглядит поистине грандиозно. На все стены проецируются широкоформатные ролики, просмотр которых подряд и целиком потребует, наверное, часа четыре. Там показывают и сами проекты переустройства с учетом окрестностей, и говорящие головы планировщиков, и эффектные пролеты над городами. Все это умножается в зеркалах, так что даже если ничего не понимаешь в планах и лень читать по-английски, то можно просто насладиться состоянием полета и, например, посмотреть на ландшафт трех кольцевых трасс Парижа.

Впрочем, если вникать, то становится не до красот. Упоминание на входе названия хрестоматийного фильма Фрица Ланга можно воспринять как подсказку, что все не очень хорошо: транспортные пробки, сегрегация населения и т.д. Знак же вопроса, по всей вероятности, — надежда на спасение уже не городов, а цельных метрополий за счет новых генпланов. В своем послании куратор постулирует важность «существования пустоты между цельностями». Если переводить это с архитектурного, получится что-то вроде предложения жить по отдельности небольшими семьями, но не забывать дружить домами. Иметь связи, но сохранять независимость и не объединяться до конца. То есть в итоге все равно идея возвращается к компактности: так, Бордо и Нант изыскивают место для новых жителей в старых границах.

ПАНСКАНДИНАВСКИЙ БРАСЛЕТ
Выход на новый масштаб представления о карте развития города демонстрируют и датчане. С 1947 года они реализовывали так называемый «План ладони». Идея заключалась в том, что у центра Копенгагена должны вырасти своеобразные пальцы, и таким образом город «прорастет» в загород. Эта стратегия более или менее завершена. Заодно в последние двадцать лет столица превращена в экспериментальную лабораторию устойчивого развития. Проекты самых удачных районов из «пальцев» можно посмотреть в павильоне, так же как и макеты отдельных зданий.

Но куда любопытнее тут кино, повествующее о новой высоте, которую готовы взять датчане. Они предлагают надеть на «кисть» браслет, развив транспорт и поселения не только вдоль собственного побережья, но и на шведской стороне пролива Эресунн. Благо один мост между странами уже есть, он ведет из Копенгагена в Мальмё. Населенные пункты предлагается инкорпорировать в конструкцию новой круговой трассы, в основном в ее опоры. В итоге это становится похоже на цепь акведуков, и шоссе получает холмистый ландшафт. Выглядит утопично, но будучи знакомым с высоким качеством местной транспортной инфраструктуры и экспериментальностью местной современной архитектуры, начинаешь подозревать, что у них все получится.

БУДУЩЕЕ В 3D
По фантастичности же всех обогнал упомянутый в начале павильон Австралии. Экспозиция под названием Now and When состоит из двух фильмов, сделанных в технологии 3D: про настоящее и будущее тамошних территорий. Сначала посетителям предлагается посмотреть на современные Сидней и Мельбурн с шестикилометровой высоты. Съемка перемежается видами огромных карьеров, выкопанных ради строительства этих самых мегаполисов и сравнимых с ними по размерам, но не обжитых. Таким образом, выстраивается оппозиция между сильно урбанизированным восточным побережьем (93% австралийцев живет в городах) и пустынным, западным. Семнадцать предложений по стратегии развития городов страны в этих условиях показывают во втором фильме.

Фантазию архитекторов решили ничем не ограничивать. Их просили забыть об экономической и политической целесообразности и показать свой креативный потенциал. Не делать готовый проект, но сформулировать, в каком направлении можно было бы развиваться в ближайшие сто лет. Среди названий концепций: «Город, свободный от страха», «Город надежды», «Слоистый город», «Океанический город». В визуализации они оказываются то бесконечными шеренгами прямоугольных столбиков, то клубком каких-то трасс, то футуристическими конструкциями, расползающимися в море, то вдруг почти перед носом начинает расти некий техногенный цветок, и кажется, что вот-вот он оплетет тебя своими щупальцами.