– Как художник, учившийся, а также живущий и работающий в Петербурге, я испытываю двойственные чувства. Тот факт, что следующая «Манифеста» должна состояться в Петербурге, с одной стороны, воодушевляет, с другой – озадачивает, поскольку работать в нашем городе с каждым месяцем становится все сложнее. Так почему Петербург?

Хедвиг Фейен © Фото: Алехандро Рамиреc

Отбор происходит так. Города, желающие принять «Манифесту», присылают заявки. Мы получили заявки из Цюриха, Белфаста и других мест. Мы выбрали Петербург по двум причинам. Изначально «Манифеста» пыталась навести мосты между Востоком и Западом. Это крайне важно. В течение двадцати лет нас критиковали, что мы не были в России, в Польше – вообще недостаточно освоили Восточную Европу. На протяжении двадцати лет мы искали подходящий город, музей или институцию в Восточной Европе, и все безрезультатно.

На то было много причин – финансовых, организационных, политических. Все эти двадцать лет мы пытались доказать, что «Манифеста» должна быть как на Западе, так и на Востоке, как на Севере, так и на Юге. На этот раз у нас был выбор из 3–4 мест, которые претендовали на то, чтобы принять «Манифесту 10» , но поскольку следующая биеннале будет юбилейной, мы хотели вернуться к собственным истокам. Любопытно, что Петербург основан Петром I, который приехал в Голландию, чтобы обучиться всевозможным градостроительным и техническим дисциплинам. Город был задуман как копия Амстердама. Большая часть коллекции Екатерины II из Нидерландов. Она руководствовалась советами своих высокообразованных современников, таких, как Дидро, Троншен. Петербург интересен потому, что в нем находится один из самых больших и значительных музеев, и его коллекция крайне примечательна. И сам музей рефлектирует на тему роли современного искусства в сегодняшнем обществе. Именно этим и занимается «Манифеста». Последняя биеннале ставила вопрос: как художественные практики влияют на изменение общества? Ведь меняется не только ваша страна, но и Европа.

– Значит, речь не столько о Петербурге, сколько об Эрмитаже?

Если бы Государственный Эрмитаж нас не принял, вряд ли бы наша идея удалась. Тот факт, что главная выставка будет в Эрмитаже, крайне важен. И самое замечательное здесь то, что мы приглашаем куратора подумать о коллекции, ее истории, точке отсчета. Может быть, даже сравнить художественные практики с коллекционированием.

– Означает ли это, что основной фокус «Манифесты 10» сместится с актуальных проблем в историко-искусствоведческую плоскость?

Этого мы пока не знаем. Поскольку в эрмитажной коллекции по большей части исторические работы, куратору наверняка придется вписывать современное искусство в исторический контекст. Именно это было сделано на «Манифесте 9». Мы считаем, что сегодня исключительно линейное искусствоведческое повествование без контекстуализации современных практик в истории крайне проблематично, в особенности в тех местах, где происходит «Манифеста».

– К вопросу об историческом наследии и современном искусстве… Сто лет назад Петроград был важной точкой на карте русского искусства, местом рождения авангарда. Что вам известно об искусстве Петербурга, скажем, последних двадцати лет?

Мы еще не приступили к серьезному исследованию. Я знаю группу «Что делать?», у них интересные работы, и они хорошо известны здесь, в Голландии. Куратор «Манифесты 10» прозондирует почву. Мы постараемся установить контакты с местными институциями. Есть разные сценарии. Первый – это программа параллельных событий. Мы концептуализируем основную выставку, а институции организуют свои программы в рамках «Манифесты».

Мы выпускаем книгу, отвечаем за наполнение. Вторая возможность: разные художники и кураторы участвуют тем или иным образом, например, входят в состав команды, работают вместе. И, конечно же, мы собираемся проводить множество образовательных проектов, воркшопов, конференций и других мероприятий.

– Начиная с лета 2012 года в Петербурге я стала регулярно сталкиваться с политической цензурой, исходящей от институций, так или иначе взаимодействующих с госструктурами. Надеетесь ли вы избежать подобных проблем, и если да, то каким образом?

Насколько я могу судить сейчас (и это не наивность), подобных проблем у нас возникнуть не должно. Я пересмотрела каталог «Манифесты 9», спрашивая себя, может ли это кого-то шокировать? Я не знаю. Я отдаю себе отчет в том, что политическая ситуация в России достаточно сложная. Проблемы есть, мы их не отрицаем. Но означает ли это, что «Манифеста» должна проходить только в таких местах, как Цюрих или Мурсия или вообще только на Западе? Означает ли это, что нам следует избегать политических тем? И что такое политические темы? Например, в Голландии есть художник Эрик Ван Лисхаут, рисующий карикатуры на правых политиков Западной Европы – должно ли это считаться чем-то опасным? Этого мы пока не знаем.

– Мне кажется, в России можно быть сколь угодно критичным до тех пор, пока дело не касается местных проблем.

По крайней мере, до сих пор ни вице-губернатор, ни директор Эрмитажа Михаил Пиотровский не упоминали ни о каких специальных ограничениях. На данный момент всем известно, что «Манифеста» требует художественной автономии. Мы надеемся создать множество связей, привести в Петербург большое число художников. Мы хотим говорить не только об специфических проблемах города, но и о проблемах Европы.

В Голландии мы тоже переживаем подъем крайне консервативной Партии Свободы (PVV), так что на бывшем Западе тоже многое меняется. Мне сложно сказать, как именно «Манифеста 10» должна повлиять на эту ситуацию, и что это является нашей основной целью. Мы хотим сделать высокоинтеллектуальный интересный художественный проект, способный воодушевить местных жителей посредством образования, знания, дискурсивных программ.

– В пресс-материалах вы пишете, что хотите «создать в городе обширную интеллектуальную платформу». На протяжении последних пяти лет такие попытки предпринимали художница и преподаватель Эмили Ньюман и группа «Что делать?» Может быть, из-за недостатка тех, кто мог бы стать этой обширной интеллектуальной платформой или в силу еще каких-то причин, эти инициативы сложно назвать на сто процентов успешными.

У меня сложилось впечатление, что у местной публики есть интерес если не к современному искусству, то к современной культуре. Но теоретические знания часто отсутствуют. Возможно, это происходит в силу старомодности некоторых институций. Поэтому «Манифеста» будет включать в себя образовательную часть. Например, в рамках предыдущих биеннале мы создали Академию «Манифесты», в рамках которой проходило множество воркшопов для кураторов и художников. Ошибочно считать, что мы развешиваем картины по стенам и исчезаем.

– Что вы думаете о программе «Эрмитаж 20/21» (программа Эрмитажа, посвященная искусству XX и XXI веков – Артхроника)?

Я видела выставку братьев Чепменов и инсталляцию Кабакова. Это развивающийся проект. Будет замечательно, если им удастся создать коллекцию XXI века. Я думаю, музею нужно понять, какие художественные практики существуют на сегодняшний день. И я верю, что раз они хотят принять «Манифесту», то отдают себе отчет в том, что это не столько о спектакулярности, сколько о создании интеллектуального поля, что это биеннале-исследование. Я уверена, что «Манифеста 10» предоставит Эрмитажу отличную возможность познакомиться с замечательными кураторами со всего мира.

– В пресс-релизе упоминается еще одна любопытная вещь о европейском Просвещении, Дидро и Екатерине II. Екатерина хоть и любила изображать просвещенного монарха, но на деле проводила довольно жестокую и консервативную политику. У меня закралось подозрение, что вы сравниваете «Манифесту» с Дидро, переписывающимся с диким российским политиком.

Нет. Я имела в виду Энциклопедию Дидро и д`Аламбера. Екатерина получила Энциклопедию. И мне импонирует идея собирания знаний со всего мира, чтобы сделать их доступными для всех жителей города. Конечно, Екатерина была не такой уж душкой. Но ее феминистская линия поведения кажется мне очень любопытной. Она вовсе не была тонким знатоком искусств, скорее, приобретение коллекции было частью ее политической игры.

Идея Энциклопедии Дидро, который в итоге очутился в Петербурге, эта идея культивирования знания как нельзя более близка духу «Манифесты». Мы – исследовательская биеннале, и мы хотим сделать результаты наших исследований доступными для самой широкой публики.

Вопросы задавала Ольга Житлина

Ольга Житлина на церемонии вручения Henkel Art Award © Henkel Art Award / Facebook

Российская художница со своими видео- и медиапроектами вошла в число пяти финалистов Henkel Art Award наряду с молодыми художниками из Эстонии, Латвии, Румынии и Сербии. Среди представленных Житлиной проектов была сделанная с коллективом соавторов настольная игра «Россия — страна возможностей», посвященная положению трудовых мигрантов из бывших союзных республик в РФ. Главная премия Henkel Art Award 2012 досталась Марге Монко, в фото- и видеопроектах исследующей последствия крушения социалистической системы в Эстонии.

Ольга Житлина — петербургская художница, искусствовед, участница основных проектов 1-й и 2-й Биеннале молодого искусства «Стой! Кот идет?», Амстердамской биеннале, фестиваля «Изолента», аспирантка Академии художеств им. Репина.

Конкурс Henkel Art Award проводится в 23 странах Центральной и Восточной Европы ежегодно с 2002 года. Приз учрежден компанией «Хенкель», крупнейшим производителем косметики, а также строительной, промышленной и бытовой химии. Победителем международного художественного конкурса Henkel Art Award за 2011 год стал российский художник Давид Тер-Оганьян.

Источник: kommersant.ru

Художница Мануэла Унфердорбен вместе с коллегами Ралфом Хоманном и Фаридой Хойк основали и на протяжении 7 лет занимались проектом «Schleuser.net» (на русский язык это можно перевести примерно как «контрабандисты»). Это была лоббистская организация со слоганом «Мы за мобильность!», занимающаяся «недокументированным передвижением людей через границу» и изменением представления о миграции в публичной сфере. C 2006 года Мануэла работает над проектом «The Better Think Tank Project» – платформой, организующей проблемные дискуссии в разных городах мира.

С Мануэлой Унфердорбен поговорила художница ОЛЬГА ЖИТЛИНА

– Расскажи, пожалуйста, где и чему ты училась…

Я училась этнографии, потом – живописи в Академии изящных искусств Мюнхена, паблик-арту в Веймаре, потом у меня были небольшая стажировка в университете Токио и разные художественные резиденции.

– Как ты начала делать групповые проекты?

В Мюнхенской академии обстановка была довольно удручающей. Все было крайне традиционно. Каждый сидел сам по себе и что-то писал. Я работала ассистентом медиастудии, мы делали проекты со студентами разных кафедр, что было довольно необычно. Позже я была вовлечена в работу активистской группы «Across the Border», а именно в проект «No One is Illegal» – огромную кампанию, начатую в 1997 году на Documenta 10.

Это была коалиция самых разных групп, работающих над проблемами миграции, начиная от религиозных объединений до юристов и кинорежиссеров.

Я присоединилась к мюнхенской части группы, работавшей над этим проектом в 1998 году. «Контрабандисты» появились как часть этого движения. Это была организация, призванная способствовать «международной недокументированной мобильности», – таким термином мы решили заменить «нелегальную миграцию».

Мануэла Унфердорбен. Контрабандисты. 1998-2007 © Bernd Schuller

– То есть важной была именно смена языка?

Конечно! Стоит вспомнить о том, что до падения Берлинской стены помочь кому-то пересечь границу, вытащив человека из «того ужасного мира» в Западную Германию, считалось героическим поступком. Это даже поощрялось материально. Но потихоньку этот тип действий был криминализован. Люди, помогающие пересечь границу, превратились из героев в «пособников», «контрабандистов». И нам хотелось изменить эту терминологию в масс-медиа, в речи представителей власти.

– Чем именно занималась ваша организация?

Мы провели множество публичных мероприятий, конференций, работали в местах содержания беженцев, делали постеры, выставки. Например, в нескольких городах Германии, Англии и в Дубровнике в Хорватии мы на срок от нескольких дней до месяца открывали офисы нашего бюро Pass-Fix, которое предлагало всевозможные услуги по пересечению границ, в том числе обмен и продажу паспортов. В действительности мы просто начинали обсуждать с пришедшими темы передвижения и его ограничений в современном мире.

В рамках другого масштабного проекта в Мюнхене мы установили радиоточку в автотуннеле. Там мы передавали свою программу о мобильности и о том, как она по-разному применяется по отношению к разным людям. Эту передачу мы записали с социологами и исследователями миграционных процессов. Когда машина заезжает в этот туннель, радио перестает работать, поэтому единственное, что там можно было услышать, была наша передача. Нам было интересно использовать электронное публичное пространство. Туннель же работал как метафора невидимого перемещения из пункта А в пункт Б.

Мануэла Унфердорбен.Транзит. 2004 © Bernd Schuller

– Удалось ли вам чего-нибудь добиться?

Думаю, нам всем, работавшим в рамках проекта «No One is Illegal», удалось повлиять на общественное мнение и тональность, в которой обсуждаются проблемы миграции. Сейчас об этом  говорят более осознано. Понимают, что мигрант  – не значит преступник. Интересно, что с самого начала мы искали какие-то альтернативные способы донести эту мысль. Не просто раздавать листовки с лозунгами, а изобретать новые стратегии.

– К чему больше тяготеют ваши работы: к активизму, социальной критике, утопическому проектированию?

Это просто искусство. Нас интересуют образы, их появление и бытование в социальной сфере. Например, образ миграции или мигранта, то, как мы можем на него повлиять. Это можно назвать дискурсивным искусством. Но все это, безусловно, связано с визуальностью. Нам нравится апроприировать также и визуальный язык, который используют think tanks. Апроприация – это хороший способ анализа.

– Насколько для твоих проектов важен именно немецкий контекст?

Конечно все проблемы, к которым мы обращаемся транснациональные. Но во многих проектах мы затрагивали специфические для Германии аспекты этих проблем.

– Как ты оцениваешь изменения европейской политики в отношении миграции, которые происходят последнее время?

В целом за последние годы ситуация изменилась к худшему. Почти каждый день можно прочитать  новости о том, что люди утонули или погибли, пытаясь проникнуть в Европу.

– Есть ли у тебя ощущение, что искусство может как-то изменить ситуацию?

Наша стратегия – не устраивать скандалы, а пытаться открыть дискуссионное поле, и мы провели огромное количество времени, просто разговаривая с людьми.  Для нас это вопрос не столько количества, сколько качества. У меня нет четкой уверенности, что художник может изменить многое, но представь себе, что было, если бы никто даже не пытался?!

– Какую тогда политику должна выстроить Европа в вопросах миграции?

Я вряд ли могу предложить цельную картину, но две вещи, как мне кажется, должны быть общепризнанны: во-первых, право людей на передвижение. В силу самых разных причин, даже если их жизни и здоровью ничего не угрожает. Люди на протяжении многих веков переезжали, например, просто, чтобы улучшить свое экономическое положение. Во-вторых, эти причины должны стать предметом публичной дискуссии.

Вопросы Ольга Житлина

Художник ОЛЬГА ЖИТЛИНА поделилась своим опытом участия в финской международной резиденции TOKAMAK

В пионерском лагере Артек,.. то есть нет… на живописном острове Суоменлинна неподалеку от Хельсинки третье лето проходит программа художественных резиденций TOKAMAK. Ее организатор американская художница Эмили Ньюман несколько лет преподавала в Смольном институте свободных искусств и наук в Петербурге. Она договорилась о проведении ежегодной летней встречи в резиденции Хельсинской международной художественной программы (HIAP).

В 2010-м и 2011 году в ней приняли участие главным образом молодые художники и студенты из Петербурга и Хельсинки и несколько человек из США. Первая школа целиком строилась на групповой критике. Это значит, что каждый день один из участников показывал свою завершенную или незавершенную работу, после чего вся группа обсуждала ее весь остаток дня. В результате художники получали самый подробный и разносторонний фидбек от коллег, что может послужить (при определенной степени открытости и восприимчивости) хорошим стимулом для развития.

© Александр Казанцев

Этот метод Эмили привезла из Калифорнийского института искусств, где она училась. Он восходит к традиции американского концептуализма и разработан знаменитыми художниками Джоном Балдессари и Майклом Ашером, преподавателем Эмили. Важно, чтобы процесс протекал в доверительной атмосфере, в которой даже самая серьезная критика становится продуктивной, – то, чего лично мне всегда ужасно не хватает в России.

На следующий год резиденция превратилась в двухнедельный эксперимент по коллективному творчеству, когда десять абсолютно разных художников и один социолог-урбанист пытались помогать друг другу с проектами, выбирая различные способы работы в группе. Отсюда и возникло название программы – TOKAMAK – как метафора устройства или ситуации, в которой элементы начинают взаимодействовать для получения термоядерного синтеза. Нельзя сказать, что синтез полностью удался, но угроза термоядерного взрыва несколько раз нависала над островом. Тем не менее, в результате мучительных усилий несколько совместных произведений и индивидуальных работ появились на свет при участии членов группы.

Этим летом акцент программы не на обучении, а на общении. Известные художники с вполне успешно развивающейся карьерой, начинающие художники и студенты устраивают презентации своих работ. Они также могут назначать друг другу индивидуальные встречи для более подробных разговоров, получения мнений и советов на счет своей практики или помощи в работе над произведением. Такой способ общения, похоже, оказывается довольно плодотворным.

© Татьяна Палыга

«Даже если это не влияет на мою работу и мои идеи непосредственно, то, конечно, влияет косвенно, – рассказал питерский художник Андрей Рудьев, один из участников резиденции. – Наша система традиционного арт-образования во многом ущербна. На мой взгляд, серьезные проблемы связаны как раз с отсутствием практики проговаривания, вербализации своих проектов, особенно среди художников моего поколения. К тому же мы вытоптали свою «поляну», и многие вещи происходят уже автоматически (на медийном, эстетическом, идейном уровнях). Когда ты встречаешь представителей других «полян», это освежает, проветривает восприятие».

«У нас практически отсутствуют художники, работающие в области социального искусства (за исключением крайне радикальных форм, таких, как группа «Война» или Pussy Riot), – продолжил он, – но в мире существуют иные практики социального искусства, например, то, что делает Мануэла Унфердорбен. Интересны Саша Казанцев и Андрей Богуш (молодые художники из Петербурга, эмигрировавшие в Финляндию – О. Ж.). Их дигитальные практики, стремление уйти в Интернет, как бы выйти на уровень бестелесного, не связанного с материальными традиционными медиа, ведет к независимости от галерейного и прочего диктата».

© Александр Казанцев

Художник Вероника Рудьева–Рязанцева тоже поделилась впечатлениями: «Очень полезны дискуссии, анализ работ, общение с разными художниками. У меня было ощущение, что я выползла из своей норки и теперь могу взглянуть на свои работы с каких-то других позиций. Мне было очень полезно увидеть, что интересует художников, которые еще учатся, но уже делают свои проекты, и учатся не в России. С одной стороны, сначала чувствуешь некую искусственность ситуации: незнакомые люди, и ты вдруг должен с ними общаться. С другой стороны, это преодоление собственной замкнутости и даже закостенелости (которую, как ни странно, я в себе ощутила), но оно того стоит».

Расширилась и география участников. В этом году помимо петербуржцев, американцев и жителей Хельсинки здесь Маргэ Монко из Эстонии, ее соотечественница Мария Капаева, живущая последние годы в Англии, Мануэлла Унфердорбе. из Германии и сербский социолог Слободан Караманич. Любопытно, что на Суоменлинне встречаются те, кто живут рядом друг с другом, но почти никогда не пересекаются. Например, фотографы и художники из Петербурга. В силу того что на уровне образования и институций эти виды деятельности в России традиционно разделены, люди, занимающиеся фотографией и современным искусством, у себя дома существуют в параллельных мирах. Здесь же они вынуждены искать общий язык и общую систему критериев.

Еще одна особенность резиденции в этом году – это обилие художников с детьми. «Родители маленьких детей часто исключены из многих сфер жизни, – рассказала Эмили Ньюман. – Мне хотелось преодолеть это в рамках Tokamak. Мы не выбирали участников специально по данному принципу, но никому не отказывали по этой причине. К тому же у меня самой сейчас грудной младенец».

Ольга Житлина — художник

ДИАНА МАЧУЛИНА о проекте «Новая женщина», прошедшем 8 марта в парке «Музеон»

Международный женский день в России справляют так, что ничего, кроме уныния, он вызвать не может – он превратился в памятку о женском неравноправии, полную противоположность первоначальному смыслу праздника. Мужчины безо всякого внимания к личности спутниц жизни или коллег поздравляют их с половой принадлежностью, а женщины этому радуются.

Однако в этом году женщины с интеллектом и фантазией собрались и собственными усилиями сделали нечто совершенно безумное и продвинутое из унизительного выходного дня и затхлой территории «Музеона», принадлежащей якобы искусству, а на деле пока дурному вкусу.

Перформанс Елены Ковылиной © Диана Мачулина

Ирина Саминская, энергичный культурный журналист, имеющий собственный художественный опыт, была призвана Сергеем Капковым дотянуть свалку скульптур меж газонов до чего-то столь же современного, как нынешний ЦПКиО имени Горького. Сразу нужно сказать: прозрение Капкова, что из парков нужно просто убрать все лишнее  и тактично позволить людям самим организовать свой досуг в неагрессивной среде, в «Музеоне» не сработает. Символ перестройки – поверженные вожди, свезенные сюда, давно и густо обросли поделками членов различных творческих союзов, натыканных между кустиками в диких сочетаниях друг с другом и ландшафтом. И убрать их никак нельзя – они оформлены как музейные экспонаты. Пользы городу, которую эти скульптуры могли бы принести, будучи эвакуированными из «Музеона» и расставленными во дворах спальных районов, увы, не будет. А как было бы хорошо:  абсолютно одинаковые дворы типовых микрорайонов приобрели бы собственную мифологию, и свидания назначали бы у «ржавого на палке» или у «белой глыбы с грудями». А у скульптур появился бы хоть какой-то культурный смысл.

Но – увы. Стало быть, новому образу парка при ЦДХ придется создавать гармонию, перебивающую существующую какофонию.

Решено было начать с проекта «Новая женщина» (кураторы Андрей Паршиков и Алена Лапина), названному по формулировке из статьи Александры Коллонтай 1913 года. Участницы – известные художницы, в основном работающие с перформансом. К жанру, сложному самому по себе и требующему большой самоотдачи, добавились погодные условия – мороз и солнце, а также агрессивный контекст – необходимость делать из перформанса некий site-specific проект.

Елене Ковылиной пришлось снова пойти на обычное для нее самоистязание, хотя в данном случае оно не планировалось – она замерзла на костре. В синей судейской мантии и квадратной шапочке художница взошла на помост, сооруженный для акции, держа в руках огнетушитель бережно, словно ребенка. Внизу перед ней возвышалась гора хвороста, абсолютно средневековая, будто с картины Брейгеля, а на самом деле – собранная из срезанных веток парковых тополей. Тополь – он вообще плохо горит, а когда мокрый, не горит вообще. По замыслу, Ковылина должна была потушить ярко пылающее пламя. Но мужчины потратили больше часа и несколько бутылок разнообразных горючих жидкостей, чтобы убедиться: пословица «Нет дыма без огня» не всегда верна. Не загорелось, но вышло все равно красиво. Смысл читался: и что времена инквизиции прошли, и что мужчины стараются амбициозно разжигать, а историческая миссия женщин – быть миротворцами. Действующий огнетушитель в руках художницы в итоге смотрелся заместителем торжествующего фаллоса. Можно даже сказать, что технические неполадки только подчеркнули «героизм» женщины, готовой на жертвы ради искусства, – попробуйте постоять час на морозе в одной мантии с тяжелейшим огнетушителем в руках.

Перформанс Ольги Житлиной © Диана Мачулина

Алена Лапина, сделавшая парадную аллею из красных флагов с историческими портретами женщин-борцов за равноправие, могла остаться незамеченной лишь из-за хаотического устройства парка. В нем помимо неоднозначно главной дорожки есть множество протоптанных жителями в снегу тропинок, по которым все ходят с большим удовольствием. Минуя работу Лапиной, зрители по тропинкам искали пункт «раздаривания роз» – не всегда успешно, из-за того, что никаких визуальных доминант у парка, густо усеянного одинаково невыразительными скульптурами, нет. Но безошибочно находили по вкусному теплому запаху перформанс Марии Чуйковой – она, в своем творческом стиле, варила борщ и раздавала всем голодным и замерзшим. Была возможность оценить как дар то, что мужчины в семье каждый день принимают как данность.

Рождение детей, которое иногда воспринимается как единственный смысл существования женского пола на земле, было тематизировано в интернет-перформансе Ольги Житлиной – редким экспериментом с новыми технологиями и рожденным ими новым сознанием. Житлина взяла как основу приватный чат в интернете. Зрители сидят в зале, как в кино, но наблюдают на экране личную переписку в чужом почтовом ящике. История банальная – «залетевшая девчонка и парень, который “не готов”», однако новая форма пробирает до глубины души. Как эта парочка смогла сделать ребенка, если они в основном переписываются, причем даже по столь важным вопросам, как аборт или жизнь нового человека? Новые технологии…

Житлина объединила театральный жанр verbatim, компонующий слова реальных людей в драматургию постановки, с приемами московских концептуалистов, использовавших написанные текст на бумаге как одно из главных выразительных средств. Verbatim – попытка вернуть слова, взятые из интернет-форумов, в уста реальных людей, подтвердить их телами, звуком.  Концептуализм – ценность слов, понятий и мыслей самих по себе.

У Житлиной слова существуют в реальном времени – где-то в комнатке за спиной у зрителей сидят «актеры» (кинематографист Кирилл Адибеков и фотограф Катя Сытник), которые перепечатывают в чат слова из пьесы – но так, как будто они их переживают. Скорость ввода текста, паузы, опечатки передают характер персонажей не хуже, чем мимика и жесты.

И нельзя сказать, что эта онлайн-пьеса осталась без декораций. Текст может работать и как контекст, среда для истории двух молодых людей. Чат выключается, и появляются графические заставки – информация о новых государственных распоряжениях  относительно абортов. Набранные белым по черному, как в немом кино, да еще и рукописным шрифтом, они напоминают о близости любого закона к конкретной человеческой судьбе.

Перформанс Марэ Траллы © Диана Мачулина

На экран выводится и другой текст – девичий дневник в формате document word. Поэтические размышления экзальтированной девушки, не желающей иметь детей. Они выглядят очень вздорно и вызывающе, но, как пел Джим Моррисон, «мужчины не понимают, но маленькие девочки знают». В этом подростковом девичьем максимализме, в ненависти к детям проскальзывает одна крайность, почерпнутая из передач на канале Animal Planet, но недоступная политикам, ратующим за демографические взрывы: «В марте на голландских высотах у мышей полевок начинается брачный сезон, и они плодятся в геометрической прогрессии, и вскоре их становится так много, что они сходят с ума и строем маршируют к обрыву скал и совершают массовый суицид».

У онлайн-спектакля о взаимоотношениях в чате есть хэппи-энд. Не скажу, какой. Если представится случай посмотреть этот интернет-спектакль – не упускайте.

Именно этот показ стал еще и работой в формате site-specific. Кинозал был организован в одной из избушек, расставленных по парку, такой же, как и местное кафе. Но в отличие от кафе кинозал не отапливался, и публика испытала физически тот же холод – «мороз по коже», – который должна была ощутить героиня пьесы, оставшись без мужской поддержки.

На закате окно третьей из стилизованных изб «озарилось светом» нового перформанса. Автор – известный художник Марэ Тралла, эстонка, живущая и работающая в Лондоне, но при всем ее успехе на Западе из года в год приезжающая в Россию. И это прекрасно – ничего подобного у нас нет.

Марэ хорошо представляет себе степень свободы европейских женщин, но знает также и российскую действительность. Приехав в Москву за пару дней до женского праздника, она прошлась по улицам, взяв интервью у русских мужчин. На вопрос «Какой вы видите идеальную женщину», все отвечали: «Красивой». Никто не предложил эпитетов «умной», «решительной», «талантливой», «общительной»… кроме красоты, все остальные положительные качества принадлежат мужчинам. Оглашение этих истин происходило из окна избы.

Перформанс Анны Шестаковой © Диана Мачулина

На крыльцо вышла художница в цветастой шали и сарафане, парике и макияже a la Алла Пугачева. Одним словом, «красивая». Выдернула пару мужчин из первого ряда зрителей и усадила их на лавочку под окном избы, дала им в руки по кастрюльке и ложке. Далее на сцене появились куриные яйца – без них феминистский дискурс в искусстве, видимо, не состоится. Зрители не могли не вспомнить о Полине Канис, лауреате премии Кандинского, получившей приз за видео, в котором она подолом юбки ловила яйца, летящие из-за рамки кадра. Если Канис воспела удел женщины-охотницы за мужчинами, то Марэ Тралла  предоставила возможность мужчинам самим разбираться с яйцами – каждое из них она разбила о край кастрюльки, вылила в нее белок, а желток выплеснула на снег. Тралла  показала мужчинам, как взбивать белок ложечкой, набросила на одного шаль, на другого – сарафан, накрасила им губы, и, оставив «на хозяйстве», пошла целовать зрителей. Пусть хоть пять минут побудут в том амплуа, которое они предоставили женщинам.

Героизм – удел мужчин, судьба женщины – терпение. «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет!» – это только в стихах, а на деле рутина: изба замерзла, отопление отключили, надо поскрести по сусекам и накормить семью, воспитать ребенка, навести красоту в доме и самой остаться красивой. 8 марта в парке «Музеон» художницы показали этот не слишком радостный мир типичной женщины так, что зрители, проведя четыре часа на морозе, уходили довольные, напевая строчку из редкой советской песенки, поставленной ди-джеем Лизой Бобряшовой в парковом кафе: «Мужчины могут пригодиться для хозяйства».

Диана Мачулина