ДАРЬЯ КУРДЮКОВА о серии выставок в Мультимедиа Арт Музее в рамках 9-й Московской фотобиеннале

У любой биеннале есть тема, у любой биеннале она обыкновенно формулируется настолько широко, чтобы под нее подошло… скажем так, много чего. Три акцента нынешнего фотомарафона – «Фотографии кино», «Америка в фокусе» и «On the road». Тут вам и то, как Козинцев снимал «Гамлета» – его же, в свою очередь, фотографировал Борис Резников. И очередной перевод на язык саспенса сказки от ветерана московских фотофестивалей Сары Мун: на сей раз речь про Шарля Перро, а итоговый продукт называется «Черная Шапочка». По направлению к будням перевел в 1950-х годах свой объектив американец Уильям Кляйн, снимая прославившую его в Европе, но не на родине серию «Нью-Йорк. 1955». Наконец, на Остоженке показывают фото из полицейских архивов Лос-Анджелеса – и это зрелище вызывает смешанные чувства.

Недосказанная сказка

Сара Мун. Морган. 1983 © Sarah Moon / Предоставлено Мультимедиа Арт Музеем

Парижанка Мариель Хадан не зря носит «лунный» псевдоним Сара Мун – у нее и истории получаются лунные, с контрастами светотени, с какою-то дремотной пикториальной завесой монохромных снимков. И всегда – как сказки под луной – с эдаким романтизмом. О чем бы ни шла речь – о том ли, как море не приняло променявшую хвост на ноги влюбленную «Русалку Одервиля» (понятное дело, пересказывающую «Русалочку»), или о том, как Волк обошелся с бабушкой и Черной Шапочкой, – рассказывает Мун красиво. Нарочито красиво. Трудно сказать, считать ли это «пережитком» первой ее профессии манекенщицы или причины иные, но это так.

Все элементы своей сказочной «эпопеи» (кроме «Черной Шапочки» и помянутой «Русалки Одервиля» это «Красная нить» по «Синей Бороде» и «Цирк» по «Девочке со спичками») художница выстраивает по одному принципу. Снимает короткометражку (Мун, как известно, еще и режиссер) и отдельно пускает вереницу фотографий, снабжая и то, и другое лаконичными комментариями. Мун берет простые сюжеты, чтобы их пересказать на свой лад, вывести из них несложные новые обобщения и добавить зерно актуальности. К примеру, операцию Русалке произвела украинская мафия, а за Черной Шапочкой уже не по лесу, а по городу следит-ползет зловещая черная машина. Волк, стало быть, преследующий дитя ненормальный, в финале обернувшийся все-таки своей, волчьей, тенью на стене.

Сара Мун. Тень волка. 2010. © Sarah Moon / Предоставлено Мультимедиа Арт Музеем

Похоже, главное, к чему стремится Сара Мун – задеть визуальной поэтикой. Последняя, кстати, как и пересказ текста, строится на недосказанности – у горожанина-«оборотня» собака закрыта в машине, а юное создание отчего-то всегда кричит, проходя по улице Лающей собаки. Ружье сценариста не выстреливает, линии эти не развиты, но, видно, уж так надо для той самой поэтики, для саспенса, который с успехом ищут в работах Мун. Ее видео – это плавные движения, их вдруг прорезают снимки, пущенные плыть по экрану. Ее фото – эффектные ракурсы и сглаженные, будто выцветшие, очертания. Словно снимки эти случайно отыскали на чердаке. Мун работает с аналоговой фотографией и трудится над негативами до получения нужных эффектов. Не проще ли цифра? Ее московский мастер-класс, понятное дело, не мог обойтись без этого вопроса –  «цифру» художница уважает за новые возможности, однако же если у нее случается «цифровая» удача, она все равно потом сделает такой же кадр на пленку.

А выдержанная в ретро-стилистике история неспешно, как в диафильме, показывает Черную Шапочку не просто наивной душой, но существом, которое Мун оставляет один на один со своими страхами.

В погоне за городом

Нью-йоркская серия Уильяма Кляйна красоту города поет совершенно иначе. Впрочем, глядя на карикатурные типажи деловитых домохозяек и секретарш, на вездесущую рекламу, на гримасничающих голодранцев, самозабвенно играющих в войнушку, тянет сказать, что она ее вовсе и не поет. Нет, все же поет, только не застывшую красоту, а сиюминутность впечатления – главное, что доступно фотографии.

Уильям Кляйн. Четыре женщины, супермаркет. 1955 ©William Klein / Предоставлено Мультимедиа Арт Музеем

Эту самую неуловимость образа, эмоции Кляйн то и дело подчеркивает размытостью снимков, походящей порой чуть ли не на абстракцию. На своих зернистых снимках он сталкивает профили, застает какого-то бедолагу разместившимся на границе света и тени так, что не может не назвать его «отрезанной головой». А насчет абстракции – это было неслучайно. После войны он остался в Европе, учился живописи и стал экспериментировать с абстрактными картинами. Потом вернулся в родной Нью-Йорк, где арт-директор Vogue Алекс Либерман предложил ему работу в журнале и оплату расходов на съемку его фотодневника о Нью-Йорке. Что было дальше – известно. В Штатах кляйновскую нью-йоркскую книгу так и не напечатали: и трущоб там у него больно много, и снимки-де слишком черные… Так что его книга «Жизнь хороша и хороша для вас в Нью-Йорке» вышла в Париже в 1956-м и получила статус лучшего со времен Второй мировой альбома. Впереди – книги о Риме, Москве и Токио, а Нью-Йорк, выходит, отправная точка. Видно, Кляйна все же задевало, что его фотографическая «история одного города» Нью-Йорка не пришлась к американскому двору, хотя в других странах шла на ура: «Фотографический истеблишмент игнорировал ее. Однако тогда я не встречал в США фотографа, у которого не было бы ее экземпляра».

Свои снимки в одном из давнишних интервью Кляйн назвал «фотографией действия» – по аналогии с развивавшейся тогда вовсю «живописью действия». Отсюда эти «поплывшие» изображения, в каждом из которых пульсирует бешеный урбанистический ритм. Красота города в том, что он жив, и каждую минуту его нужно догонять.

Не обладая достаточной информацией

Снимки полицейских архивов Лос-Анджелеса просто тематически должны бы стоять на земле тверже полетов воображения Мун и Кляйна, поскольку имеют дело с фактами: преступники, улики, свидетельства с мест преступлений и учебные полицейские инсценировки. История, правда, сыграла шутку с нашедшими эти архивы – фотографии спасли, но под значительной их частью значится: «Информация по делу недоступна».

Драйвер. Рейд, захват нелегальной торговли алкоголем Трое детективов во время рейда против нелегальных торговцев алкоголем (бутлегеров), двое вылезают из дыры в земле. 1929 © Los Angeles Police Department. Courtesy fototeka Los Angeles Предоставлено Мультимедиа Арт Музеем

В 2001-м нитроцеллюлозные негативы, находившиеся в уже весьма плачевном состоянии, обнаружили в «Сити Рекорд Центре» полицейский фотограф Меррик Мортон и галеристка Робин Блэкманн – всего около сотни штук, охватывающих 1920-1950-е годы.

Куратору Тобиа Беццола досталась нетривиальная задачка – представить все эти снимки с простреленными сумочками на бампере, с конфискованной коноплей, с жертвами, во множестве демонстрирующими увечья, и просто с изрядным числом трупов. Он придумал искать в документальности эстетику фильмов нуар, тем более что среди полицейских фотографов были и те, кто подрабатывал, снимая актеров на кинокастингах.

С одной стороны, тут, конечно, документ времени. Вот девушка в 1956-м стоит у уличного киоска записываться в женскую полицию; известно, что до конца этого десятилетия слабый пол занимался там преимущественно административными делами либо работал с несовершеннолетними. А вот едет полицейский, а сбоку от него клетка с нарушителем дорожных правил – экспериментальная мобильная тюрьма, очевидно, с функцией общественного порицания. Она использовалась одно время в Лос-Анджелесе, пока ее не вытеснили полицейские машины.

Но с другой стороны, обилие криминальных историй с простреленными стеклами, ограблениями и их не очень разнообразными последствиями в какой-то момент кажется избыточным. По крайней мере, натурам впечатлительным воспринять весь «список» будет нелегко.

Дарья Курдюкова

В рамках Московской Фотобиеннале-2012 в Мультимедиа Арт Музее проходит выставка Сары Мун «Черная Шапочка». О том, почему Шапочка стала черной, а также о завороженности волком, нарисованном лесе и больших городах художница поговорила с ИРИНОЙ КУЛИК.

– Уже несколько лет подряд вы рассказываете, а точнее, показываете публике московских фотофестивалей сказки…

– Нынешняя сказка – последняя. Я сделала пять «сказочных» проектов, пять – это мое счастливое число, и я решила завершить эту серию. Завершить той же сказкой, с которой все началось – «Красной Шапочкой».  В 1985 мне предложили проиллюстрировать эту сказку для издания, сделанного в рамках проекта «креативного образования». В нем участвовали еще несколько книжных художников, работавших над классическими сказками, а я была единственным фотографом.

– «Красную Шапочку» вы сами выбрали?

© Предоставлено Мультимедиа Арт Музеем

– Нет, это была случайность. Я очень волновалась, когда делала эту сказку – фотографу работать с таким материалом куда сложнее, чем обычному иллюстратору. Слава богу, мне досталась версия Шарля Перро, менее кровавая, чем у братьев Гримм – у Перро нет жуткой финальной сцены, когда волку вспарывают брюхо. Это я никогда бы не смогла сделать в фотографии. И этой же сказкой я хочу завершить серию. Теперь я сняла еще и фильм, и он получился куда более сумрачным, чем фотографии – настоящий нуар.

– «Красная шапочка» оказалась настоящим кладезем для всевозможных интерпретаций. Есть психоаналитическая, фрейдистская интерпретация, где красная шапочка – это символ менструации, а вся история прочитывается как инициация, которую должна пройти девушка, становясь женщиной. Есть книга Эрика Берна «Игры, в которые играют люди» — у него классические сказки, в том числе и «Красная Шапочка», это жизненные сценарии, модели поведения, которые мы себе выбираем в детстве…

– Интересно, но я не знаю этого автора. А в чем жизненный сценарий? В том, чтобы быть съеденной волком? Не слишком-то счастливая история.

– Нет, там, насколько я помню, речь о том, что Красная Шапочка – это персонаж, отправляющийся на поиски приключений и провоцирующий своим поведением «волка», который в итоге оказывается жертвой…

– Я не стремилась заниматься психоанализом на материале этой сказки, у нее и без меня тысячи интерпретаций. Я знаю одну женщину, написавшую целую книгу о Красной Шапочке, в которой сказка анализируется с точки зрения отношений матери и бабушки, например… Но для меня в этой истории прежде всего важно смешение страха и завороженности – не перед волком, конечно, но перед мужчиной. Но у меня, как и в классической сказке, речь идет о ребенке, а не о девушке-подростке. Моей Красной Шапочке, как и у Перро, шесть лет. И во время съемок девочка и правда была зачарована актером в маске волка (который в итоге в фильм не вошел), она все время крутилась вокруг него, старательно показывая, как ей страшно… Дети очень любят бояться, почти в каждой сказке есть ощущение опасности, и в то же время страх неразрывно связан с любопытством. Это всегда двойное движение – устремиться вперед, на поиски приключений, и в страхе отбежать назад.

– Кого вы снимаете в ваших проектах – моделей, актеров, знакомых? Как вы их находите – устраиваете кастинги, обращаетесь в агентства?

© Предоставлено Мультимедиа Арт Музеем

– Я подолгу ищу своих героев. У меня всегда в голове есть идея – каким должен быть тот или иной персонаж, и я пытаюсь отыскать кого-то максимально похожего. Мне всегда везло с детьми, которых я находила через кастинги, – дети так легко, так быстро включаются в игру. Свою Русалочку я искала очень долго – ей оказалась молодая танцовщица. А в «Красной линии», моей версии «Синей бороды», снялась девушка, которую я знаю очень давно, с тех пор, как ей было шесть лет.

– Почему в вашей «Красной Шапочке» действие происходит не в лесу, а в городе?

– Не знаю…  Я никогда не могу четко объяснить, почему я делаю так, а не иначе. У меня она приходит из нарисованного леса, приносит этот лес, этот задник с собой и должна пересечь город.

– Где вы снимали?

– В Париже, как и первую «Красную Шапочку». Но от него остались только мостовые и железнодорожные пути. А волк приходит из большого города, и это фотографии Берлина. Но на самом деле это везде и нигде.  Мне нравятся пространства, как бы не укорененные в реальности, не привязанные к опознаваемому месту и времени, пространства, которые выглядят заброшенными, ничейными землями – я люблю стройки или кварталы, обреченные на слом.

– Вы работали с четырьмя сказочными сюжетами: это «Красная Шапочка» и «Синяя борода», народные сказки в обработке Шарля Перро, и «Русалочка» и «Девочка со спичками» Андерсена. Для вас существенна разница между бродячими сюжетами и авторскими историями?

–  У народных сказок всегда существует множество версий. Но сегодня версиями обрастают и авторские сказки, благодаря, например, экранизациям. Но вообще-то я никогда не задавалась этим вопросом – народная это сказка или авторская. Я просто взяла те четыре сказки, которые помнила с детства – я не слишком интересовалась сказками и из моих детских книжек помню не столько истории, сколько картинки. Кроме этих четырех сюжетов, я почти ничего не могу вспомнить – я не перечитывала эти сказки, даже когда начинала работу над ними.  Я пересказала их своими словами, сочинила заново.

– В вашем новом проекте шапочка не красная, а черная…

– Это усиливает атмосферу нуара…

© Предоставлено Мультимедиа Арт Музеем

– А может, дело просто в том, что вы предпочитаете черно-белые снимки и фильмы? Что, кстати, редкость для жанра детской сказки – детство ведь обычно представляется цветным. Одним из первых и самых знаменитых цветных фильмов был детский – голливудская экранизация «Волшебника из страны Оз». Черно-белые сказки, ставшие общеизвестной классикой, – редкость, можно вспомнить разве что «Красавицу и чудовище» Жана Кокто, но этот фильм едва ли назовешь детским…

– Я очень люблю этот фильм, а вот  «Волшебника из страны Оз» я не видела. Дети, кстати, часто жалуются, что в моих сказках нет цвета. Но я и правда люблю черно-белое изображение, это дает дистанцию по отношению к реальности, уводит нас в иной, вымышленный, вневременной, аллегорический мир. Но часто я все же добавляю немного цвета…

– Из символических или из эстетических соображений?

– Для меня цвет и ч\б – это два разных языка. Цвет сообщает нечто иное, чем черно-белое изображение, он вообще более коммуникативен, более прозрачен в своих значениях, он выражается более однозначно. Черно-белое же загадочно, оно несет в себе таинство камеры обскура.

– Как для вас соотносятся фильм и фотография?

– Для меня любая удачная фотография предполагает некое «до» и «после». Каждый из моих снимков – это кадр из фильма, только я не всегда знаю какого, я не все эти фильмы сняла.

– Почему вы решили завершить сказочную серию?

– Ну, хватит уже, пора заняться чем-то новым. Я хочу снимать рассказы и уже работаю над новым проектом – это рассказ, который я написала сама вместе с другом. Но я не хочу заранее распространяться о нем – это плохая примета.

Выставка Сары Мун «Черная шапочка» открыта в Мультимедиа Арт Музее (ул. Остоженка, д. 16) до 1 апреля 2012.

Материалы по теме:
Диана Мачулина. Циничный, тихий и фокусник, 01.03.12

© Предоставлено организаторами

Сара Мун. Черная шапочка
В рамках Фотобиеннале 2012

7 марта — 1 апреля
Открытие 6 марта, 19.00

Проект “Черная шапочка” встает в один ряд со “сказочной” серией Сары Мун, в которой она дает собственную трактовку классических сказок. В 2002 году художница работает над этим проектом, используя сюжет известной сказки Шарля Перро. Маленькая девочка должна в одиночку совершить путешествие через лес, чтобы попасть к своей бабушке, но у Сары Мун лес превращается в старый европейский город с мощеными брусчаткой улочками.

Загадочные волшебные миры Сары Мун рождаются в фотолаборатории, где она вручную печатает и дорабатывает снимки. Считая цвет отклонением от сущности фотографии, она использует черно-белую пленку. История представлена серией фотографий и короткометражным фильмом, придающим экспозиции некоторую детективную ноту. Используя вместе со снимками оригинальный текст Шарля Перро, фотограф создает современный образ Красной Шапочки, а в знакомом с детства сюжете оставляет место недосказанности, опуская, собственно, сказочные элементы и оставляя чистый саспенс – героиню наедине со своими страхами.

5 марта в 19:00 в лектории Мультимедиа Арт Музея Сара Мун даст мастер-класс. Вход свободный, регистрация по адресу mk@mdf.ru.

Мультимедиа Арт Музей
Москва, ул. Остоженка, д. 16