ЮЛИЯ ВИНОГРАДОВА о выставке Матисса в Метрополитен, позволяющей увидеть работы художника в совсем неожиданном свете.

В нью-йоркском музее Метрополитен открылась выставка Анри Матисса. Несмотря на то что экспозиция построена по хронологическому принципу, это вовсе не ретроспектива, а исследовательский проект. Мало кто знает о том, что тот самый Матисс, работами которого сегодня гордятся крупнейшие музеи мира, был человеком сильно сомневающимся. Кажется, ни одно большое полотно не далось ему легко –  месяцами он мучился, переделывал, переписывал, искал. Отсюда появились пары и даже тройки его полотен, которые сегодня разлетелись по миру. Собрать ретроспективную выставку Матисса Метрополитен, пожалуй, мог бы и из собственных запасов, но вот для того, чтобы реконструировать весь процесс создания произведений, пришлось обратиться к коллегам. Работы на выставку предоставили Центр Помпиду, парижский Музей современного искусства, Государственный музей Копенгагена, а также частные собрания.

Экспозиция называется «In search of the true painting» – «В поисках правдивой живописи». Многократно повторяя свои композиции, художник сравнивал эффекты, искал наилучший вариант, и этот прогресс, развитие его мысли сразу бросается в глаза. Отправная точка поисков – ранние работы. В них тоже много сомнений, но это пока еще неуверенность молодости, попытка нащупать собственный путь. Он, как и положено в академической традиции, копировал картины старых мастеров, находил много интересного не только в стенах Лувра, но и в парижских галереях. Особенно вдохновляли его работы Поля Сезанна и Поля Синьяка. Экспозицию в Метрополитен открывают два натюрморта 1904–1905 годов: «Purro I» и «Purro II», в которых Матисс пытается применить стилистические особенности живописи обоих художников. В одном он использует широкие диагональные мазки, свойственные Сезанну, в другом – эффекты пуантилизма. Здесь же несколько работ, написанных во время семейного отдыха в Сан-Тропе и показанных в 1905 году на Салоне независимых. Критики обвинили тогда Матисса чуть ли не в плагиате, в повторении уже придуманного другими метода дивизионизма, но сам Синьяк поддержал Матисса и даже приобрел одну из работ для столовой своего дома в Сан-Тропе.

Анри Матисс. Юный моряк © Предоставлено организаторами

На этом пробы пера не закончились. Летом 1906 года, возвратившись из небольшой рыбацкой деревни Коллиур на юго-западе Франции, он написал портрет местного мальчика-подростка, позировавшего художнику всего один день. В портрете Матисс сначала обратился к колористическим особенностям фовизма, но решив поэкспериментировать, написал второй вариант, в котором не только использовал активный розовый цвет (впоследствии это позволило критикам вспомнить «Арлезианку» Ван Гога, которую Матисс тщетно пытался купить несколькими годами ранее), но и деформацию изображения. Вернувшись в Париж, он так застеснялся своих новых идей, что поначалу даже говорил, что второй вариант картины выполнил… деревенский почтальон. Сегодня этим полотном гордится сам музей  Метрополитен.

Несмотря на страх и нерешительность, Матисс на протяжении следующих десяти лет продолжал создавать свои пары, работая с разными аспектами живописи. Следующие залы экспозиции выделяют несколько таких самых ярких экспериментов. Три большеформатных работы «Роскошь» (одна из них – подготовительный рисунок углем того же размера, что и готовые полотна) композиционно отсылают не только к Сезанну, но и к французской живописи XIX века, в частности к Энгру. Тем не менее, ни в одном из вариантов Матисс не стремился к анатомической точности, а вторая композиция содержит все элементы, которые станут такими характерными для зрелого творчества художника: локальный цвет, четкий контур фигур с выраженным искажением формы. Еще пара – два «Интерьера с золотыми рыбками», затем два натюрморта, построенных на сопоставлении разных поверхностей и текстур. Две композиции с яблоками, созданные за двадцать лет до того, как Матисс вслух озвучил свой риторический вопрос: «Что интересного в простом копировании предметов и зачем рисовать яблоки только снаружи?». А следом целая серия из четырех полотен с видами на Нотр-Дам – Матисс годами арендовал мастерскую на набережной Сен-Мишель. Между этими произведениями 14 лет и огромная стилистическая разница от почти реализма до почти абстракции. Через нее хорошо видно, как Матисс пытался решать для себя не только чисто художественные задачи цвета и света, но и ответить на вопрос, что же представляет собой завершенный холст. В этой же череде и три полотна с изображением знаменитых скал Этрета в Нормандии, которые в свое время писали Курбе и Моне.

Анри Матисс. Юный моряк © Предоставлено организаторами

Впрочем, собрать для экспозиции все, что хотелось, не удалось. Так, например, здесь висит только «Танец I» – большое полотно, написанное в студии Матисса в Исси-ле-Мулино к юго-западу от Парижа. У картины есть и второй вариант, который купил себе в коллекцию Сергей Щукин,  сейчас он хранится в Москве в ГМИИ имени  Пушкина. В связи с тем что на сегодняшний день музейный обмен между нашими странами заморожен, организаторам пришлось довольствоваться лишь репродукцией.

В 1930 году в творческом методе Матисса происходит значительная перемена. Он нанимает для совместной работы фотографа, который должен был фотографировать разные этапы работы художника над полотном. Закончилось время серий – теперь все метаморфозы происходили в рамках одного холста, и воспоминания о них оставались лишь на черно-белой пленке. Одно из таких разобранных на этапы полотен – знаменитый портрет Лидии Делекторской в синем платье, хранящийся в Филадельфийском художественном музее. Любимая модель и муза художника сама сшила это платье из шелка ярко-синего цвета. Оно словно парит над экспозицией, торжественное, переливающееся (платье сохранил фонд Лидии Делекторской). Рядом фотопортрет самой Лидии в платье с белыми рюшами и десяток фотографий, на которых образ модели всего за три месяца с февраля по апрель 1937 года изменился до неузнаваемости – от натуралистического эскиза до плоского, стилизованного изображения.

Любопытно, что используя фотографии сначала для чисто технических целей, позже Матисс выставил свою внутреннюю творческую кухню на обозрение. Осень 1945 года называли «сезоном Матисса». На Осеннем салоне была представлена ретроспектива из 37 его работ, но еще интереснее была экспозиция из шести картин в парижской галерее Маг. В Метрополитен восстановили фрагмент той выставки по старым фотографиям: вокруг каждой картины располагались снимки различных этапов ее написания, полная документация мучительного порой рождения полотна. Если у «Натюрморта с магнолиями» зафиксировано лишь пять состояний, у «Франции» – восемь, то «Сон» претерпел изменения (по крайней мере те, что зафиксировала пленка) 14 раз.

Раскрывая свой метод, Матисс отвергал идею о том, что он работает спонтанно – такое мнение часто возникало при виде его работ. Он использовал картины в качестве инструментов познания себя и окружающего мира, а не как самоцель, придавая процессу не меньшее значение, чем готовому полотну. Для сегодняшнего зрителя, приученного восхищаться легкостью его творчества, это не менее любопытно. Ведь, как говорил сам Матисс, «прогрессивное развитие искусства следует показывать через различные состояния произведений к завершенным работам».

Юлия Виноградова

Выставка «Матисс: в поисках правдивой живописи» открыта в музее Метрополитен до 17 марта.

Издательская программа Метрополитен функционирует с момента основания музея в 1870 году. Помимо каталогов выставок музей также выпускает аннотированные гиды по коллекции, материалы исследований, а также такие периодические издания, как ежеквартальник Metropolitan Museum of Art Bulletin и ежегодник Metropolitan Museum Journal.

В рамках нового интернет-проекта для бесплатного ознакомления доступны как вышедшие из печати книги, так и книги, чей тираж уже весь распродан, – для них предусмотрена опция print on demand. Книги, которые есть в наличии, можно приобрести через сайт.

Помимо программы metmuseum.org/metpublications на сайте музей Метрополитен также работают секции Heilbrunn Timeline of Art History – коллекция эссе по истории искусства, а также Collections – персональный взгляд приглашенных участников на собрание музея.

Музей Метрополитен – один из крупнейших художественных музеев мира. Расположен в городе Нью-Йорке (США). Основан в 1870 году группой американских бизнесменов и почитателей искусства, спустя два года впервые открылся для публики. В настоящее время в Метрополитене действуют отделы американского декоративного искусства, американской живописи и скульптуры, древнего ближневосточного искусства, древнегреческого и римского искусства, искусства ислама, рисунков и литографий, средневекового искусства, европейской живописи, фотографии, современного искусства, музыкальных инструментов, оружия и доспехов и др.

Источник: Metmuseum.org, Artinfo.com

Музей Метрополитен © wikipedia

Нью-йоркский музей Метрополитен анонсировал программу концертов и лекций на 2012–2013 годы, составленную под руководством нового программного директора Лимор Томер. Об этом сообщает The New York Times. Программа включает в себя серию музыкальных выступлений и перформансов, тематически связанных с выставками музея или экспонатами его коллекции.

В программу включено выступление певицы Патти Смит, приуроченное к выставке «Вокруг Уорхола: пятьдесят художников, пятьдесят лет». Китайский композитор Тань Дунь представит семидесятиминутную вариацию на тему классической оперы Тан Сяньцзу «Павильон пионов» (конец XVI века). Она будет исполнена в рамках выставки, посвященной китайским садам в живописи и декоративно-прикладном искусстве. Salomé Chamber Orchestra даст концерт с использованием редких инструментов из коллекции Су Вин Лама, которые также будут выставлены напоказ.

Как сообщает издание, в новом сезоне будет преодолен уклон в «классическое» направление, характерный для программ предыдущих лет. В программе примут участие Paul D. Miller (DJ Spooky that Subliminal Kid), а также ряд медиахудожников.

Часть концертов будет бесплатной для публики.

Источник: artsbeat.blogs.nytimes.com

Ранее базу данных своей коллекции Google Goggles предоставил музей Getty.

В последние годы мировые музеи все чаще расширяют собственные мультимедийные базы. Так, большинство из уже разработало музейные гиды для мобильных телефонов и оцифровало свои коллекции.

Источник: nytimes.com

Материалы по теме:
Коллекция Лувра – на экране видеоприставки? 19.12.11
Tate для iPad, 13.12.11
ГМИИ им. А.С.Пушкина выложил коллекцию итальянского искусства в сеть, 18.11.11
Владельцы смартфонов смогут формировать собственные коллекции искусства, 18.11.11
Музей Уорхола стал приложением для iPad, 11.10.11

Александр Генис

1

Война – самая интенсивная форма контакта, и часто культура побежденного берет реванш, захватывая захватчика. Так поступали греки с римлянами, русские – с варягами, даже Япония отплатила Америке за Хиросиму, заразив битников дзен-буддизмом.

Когда 11 сентября в Нью-Йорке началась «война с террором», главный музей страны и города вступил в нее по-своему. В Метрополитен началась грандиозная реконструкция исламского крыла, куда в ХХ веке туристы заглядывали только изредка – по пути к буфету. Но сегодня искусство мусульманских народов предлагает себя в путеводители по XXI столетию, ибо глобус повернулся к нам исламской стороной.

Зная об этом и готовясь к испытаниям предстоящих конфликтов, исламская, прежде всего иранская, диаспора США оплатила существенную часть новой экспозиции. И в этом сказалась традиционная предусмотрительность национальных культур, каждая из которых устраивает посольство своего искусства в мировой столице – Нью-Йорке. Разумеется, в этой когорте и народы бывшего СССР – латыши, литовцы, эстонцы – пестуют свою инакость и чтят своих кумиров, чтобы отделаться от стертой «советской национальности». Русские, однако, в этом процессе никогда не участвовали, потому что никогда не боялись потеряться. Чем и воспользовались украинцы, открыв на оранжевой волне солидарности роскошный музей в даунтауне. Воспользовавшись отсутствием конкуренции, он предложил падким на авангард ньюйоркцам такую историю искусства, в которой его украинскими мэтрами стали все, кто бывал в Киеве, – Архипенко, Шагал, Малевич. И это – безошибочная тактика. Художник – лучший посол. Он предлагает чужим свое именно таким, каким его все готовы полюбить: красивым.

Условием взаимности служит знакомство с языком приходящей культуры. Над его словарем Метрополитен работал восемь лет. Плоды этих трудов – обновленное крыло, где нашла себе место тысяча лет истории, о которой рассказывают 1200 экспонатов одного из лучших собраний исламского искусства. Вернее – искусства народов, принявших ислам. Это не педантическая, а принципиальная оговорка, потому что нам предлагают не религиозную доктрину, а светскую культуру, созданную под влиянием религиозных запретов.

2

– Евреи, скованные той же заповедью «не сотвори себе кумира», пошли другим путем, – сказал Михаил Эпштейн, когда мы с ним смотрели выставку модернистов в музее, которого, в сущности, и быть не должно, – Еврейском. – Страшась нарушить закон, – продолжил он, – но и мечтая об этом, евреи изображали действительность, сознательно и старательно исказив ее. Отсюда можно вывести всю историю авангарда, разбившего зеркало искусства, чтобы создать непохожий мир из его осколков. Но здесь, в исламском крыле Метрополитен, жил исключительно послушный художник, и в этом заключался его гений.

Главное – судьбоносное и субстанциональное – свойство исламского искусства заключается в том, что оно, в отличие от нашего, результат не сложения, а вычитания. Повинуясь Корану, исламское искусство изъяло из своего репертуара человека, свело изображение к декоративному ряду и заменило действительность ее знаком.

В этой программе не зря чудится что-то знакомое и современное. Разве не то же самое стремились сделать с изобразительным искусством абстракционизм и концептуализм? Всякий запрет на пути искусства порождает альтернативную эстетику, позволяющую не просто обойти препятствие, а украсить забор и намекнуть на соблазн, за ним скрывающийся.

В залах Метрополитен зрителя встречает и провожает орнамент. Надо понять его роль и научиться пользоваться им по назначению, чтобы полюбить это искусство. Для нас узор – рама, фон, что-то необязательное, всегда вторичное, часто лишнее. Но если изменить оптические настройки, в орнаменте можно увидеть молитву, музыку и философию.

Бесконечная повторяемость элементов сплавляет в прекрасный узор все, что предлагает художнику традиция. Орнамент, как лианы, захватывает любое пространство, заполняя собой неорганизованную пустоту. Перебираясь с клинка на ткань, с керамики на стекло, с бумаги на кафель, узор достигает своей конечной цели на ковре.

Эти «висящие монументы» Востока расположились в отдельных залах – по-царски. Они к этому привыкли, потому что принадлежали царям: один – Петру, другой – Габсбургам, третий – Сулейману. Непомерного размера ковры заменяют Востоку все, чем нам дороги дворцы, – драгоценный паркет Зимнего, фламандские гобелены, византийскую мозаику, ренессансные фрески. Но роскошь ковра – другая. Выбрав произвольный мотив, ты, как в фуге, следишь за его превращениями, упиваясь богатством переходов и фантазией метаморфоз. Мелодия нити подчиняется могучей гармонии. Замысел ткача не подавляет, а лишь направляет прихотливый рисунок. Вглядываясь в приключения узора, ты проникаешь в его музыкальную тайну и впадаешь в транс.

Собственно, в этом и есть умысел ковра. Портативный мотор медитации, он приглушает звуки, усыпляет бдительность и вводит в то состояние безмятежной лени, которое с завистью описывали европейские путешественники, возвращавшиеся с исламского Востока.

Интересно, что ковер прекрасно отвечает первому условию, которое мы представляем нашему искусству. Ковер нельзя пересказать словами. Репина можно, Перова нужно, Брюллова хочется. Но ковер не поддается интерпретации. Он иллюстрирует не жизнь, а определенное состояние духа, которое сам же и навевает. Это еще не значит, что ковер – идиллия. Напротив, он живет конфликтом, как тот, «Императорский»,в котором пятнистые леопарды ловко и страшно расправляются с элегантными антилопами. Но и эти вполне реалистические сцены охоты втягиваются в общий ритм, уравнивая фигуры с узором, чередующим кровь и любовь, жизнь и смерть, войну и блаженство. Бесконечность орнамента ковра – как прообраз бессмертия. И в этом смысле ковер и правда самолет: он отрывает от земли.

3

Если ковер – икона неграмотных, то каллиграфия – цвет рафинированной учености. Ислам писал на всем, что придется, считая алфавит универсальным символом. При этом каллиграфия подчинялась тем же декоративным законам, что и другие виды исламского искусства. Первый из них – движение. Письмо, как флот, плывет по бумаге. Вертикальные черты мачт, раздувшиеся паруса округлых букв, крутые борта горизонтальных линий: «Я список кораблей прочел до середины…»

Но каллиграфия не только является орнаментом, она еще и дополняет его. Воинственная асимметричность восточного письма кажется бунтом художественной воли, вырвавшейся из-под узды геометрического порядка. Но это мнимая революция, ибо узор не воюет, а танцует с письмом. Вместе они образуют замысловатые па – на горле кувшина, стене дворца или шлеме воина. Эта пляска дервиша продолжается от иберских границ до китайских, где исламская каллиграфия сталкивается с поэтикой иероглифа, чтобы выявить разительное и плодотворное противоречие двух традиций.

Китайская письменность, которую я недолго, но восторженно изучал, состоит из самодостаточных знаков. Каждый иероглиф занимает свой невидимый квадрат и являет собой чудо сбалансированной композиции. Его можно выпилить из фанеры лобзиком, можно повесить на стенку, даже выколоть на руке. Кроме того, каждый иероглиф – еще метафора, ребус, поэма. Поэтому и каждая строка – совет мудрецов, чью лепту нужно рассмотреть и взвесить по отдельности.

В исламской традиции каллиграфия – вязь, поток, струя фонтана. Письмо течет и льется, омывая и связывая все, до чего доберется. Статика и динамика письма отражают векторы двух культур. Одна – центростремительная, другая – центробежная: когда Китай считал себя центром мира, ислам стремился его захватить.

Парадокс в том, что Дальний Восток оказался нам понятнее Ближнего. Запад, приняв и полюбив дальневосточную эстетику, изменил свой вкус и скорректировал привычки. Мы впустили в музеи чужую перспективу, научились аскетизму буддийской пустоты, стали есть суши и смотреть костоломное китайское кино. Но исламская культура, с которой Запад столк нулся, когда он еще был крестоносцем, сегодня нам часто кажется немой. Тем интересней услышать ее голос, заполнивший 15 новых залов музея Метрополитен.

Текст Александра Гениса опубликован в журнале «Артхроника», №10, декабрь 2010 / январь, февраль 2011

20 сентября 2011 – 29 января 2012, Нью-Йорк, Музей Метрополитен
1000 Fifth Avenue at 82nd Street, New York 10028-0198. Тел.: (212) 535-7710
Вт, Чт, Вс 9:30–17:30. Пт, Сб 9:30–21:00. Пн – выходной

Огромная выставка африканской скульптуры, на которой обещают собрать 100 шедевров с XIII до XX века. Кураторы придали выставке довольно неожиданный оборот, выставив не религиозную скульптуру, а скульп­турные портреты. Для этого пришлось провести большое расследование и выяснить, кем же были люди, по всей вероятности личности исторического масштаба, чьи изображения художники оставили для потомков. Для равнодушных к истории и политике эстетов – это редкая возможность увидеть большую выставку первоклассной африканской скульптуры, собранную по крупицам из евро­пейских и американских музеев.