Дмитрий Смолев

Галерея «Ковчег», Москва 27 января – 20 марта 2011

Опыт конца прошлого века, когда в массовом порядке «последние становились первыми» (говоря прозаичнее, когда художники андерграунда оказались лидерами арт-сцены), должен бы подтверждать старую истину: будь собой, и тебе воздастся. Однако обилие оптимистических примеров все же не делает эту формулу законом. Талантливые аутсайдеры могут так и остаться аутсайдерами – даже после исторической «смены вех». Увы, самобытность еще не гарантирует попадания в вечность.

Если попытаться проанализировать, почему художники из круга Федора Семенова-Амурского (это был именно круг, не претендовавший на единую эстетику и избегавший совместных манифестов) не попали впоследствии в перестроечную и постперестроечную «обойму», то вывод напрашивается: их ставка на «продолжение модернизма» себя не оправдала. Отнюдь не случайно представители «молодежного крыла» (упомянем хотя бы Бориса Орлова, Дмитрия Пригова, Ростислава Лебедева), одно время подвизавшиеся в этой компании, пошли, что называется, другим путем. Оттого их работ и нет на выставке — здесь фи­гурируют лишь «твердые семеново-амурцы».

Пожалуй, из них публике знакомы имена лишь самого Федора Васильевича, выпускника ВХУТЕМАСа, «формалиста» и самодеятельного теоретика искусства, а также (и даже в большей степени) — его ученика Игоря Шелковского, который от этого ученичества никогда не отрекался. Про остальных же – Григория Громова, работавшего под псевдонимом Гри-Гро, Александра Максимова, Ивана Смирнова, Павла Ионова – вспомнят сегодня разве что знатоки московской художественной ситуации образца 1960–1970-х годов. Что совершенно не отменяет необходимости изучать вопрос. Если отбросить теорию о линейном и последовательном развитии искусства, при котором все «маргиналии» заведомо несущественны, то общая картина, конечно, усложнится — но окажется при этом куда занимательнее, чем общепринятый «краткий курс».

Да, деятельность творческого сообщества, неформально возглавляемого Семеновым-Амурским, отпадает не только от эстетики соцреализма, что вполне очевидно, но и от большинства установок «левого МОСХа», и от стратегии «другого искусства». Эти люди верили в возможность возрождения модернистского «большого стиля», в непреходящую ценность формалистских категорий. Однако заветы Пикассо, Матисса, Кандинского и прочих столпов не рассматривались в качестве догм. В экспозиции нетрудно увидеть, до какой степени вольно трактовались «правила игры». И в какой мере участники этого процесса не походили друг на друга. Признавая авторитет Семенова-Амурского, они не стремились следовать его манере, полагая, что в искусстве не существует «единственно верного рецепта». Да и сам Федор Васильевич, который был намного старше сподвижников, свое влияние на них не переоценивал. «Я не учитель, а подсказчик. Учитель ведет, а подсказчик подталкивает. Учитель губит — заставляя делать под себя, а подсказчик исправляет».

Считать ли, что этот метод себя не оправдал, принимая во внимание невписанность художников из круга Семенова-Амурского в контекст сегодняшнего понимания недавней истории искусства? Но, между прочим, помянутый Игорь Шелковский нашел-таки достойную себя нишу, оставаясь верным воззрениям молодости. У тогдашних его друзей-единомышленников уже нет возможности для маневра, для адаптации, ибо до наших дней они не дожили. Зато у зрителей имеется шанс взглянуть на плоды их деятельности без пренебрежения, без шор, именуемых «критериями успеха». При таком взгляде многое может увидеться по-другому.