Нина Фелшин – искусствовед и куратор. Организовала  выставки «По ту сторону славы: представляя терроризм заново», «В синяках: полицейское насилие», «Доброе утро, Америка», «Ужасы войны: от Гойи до Голуба» и другие проекты, посвященные проблемам насилия и терроризма. Автор книг «Политика и иконография терроризма» и «Дух искусства как активизм». «Артхроника» взяла у Нины Фелшин интервью, а также записала лекцию, прочитанную в рамках фестиваля «Медеаудар» в Москве.

В 1991 году меня пригласили курировать выставку в художественной школе в штате Мэриленд под названием «Beyong Glory: Re-presenting Terrorism» («По ту сторону славы: представляя терроризм заново»). Это была выставка, собранная в память о погибших во время теракта на борту самолета. Погибли все пассажиры, в том числе и студенты этой школы, летевшие тем же рейсом. По некоторым предположениям – но не думаю, что мы когда-то узнаем это наверняка – теракт имел ливийский след. Когда директор галереи приглашал меня курировать этот проект, думаю, они предполагали, что выставка будет против терроризма в определенном его понимании. Но я хотела донести до людей другую идею, о том, что существует иной вид терроризма – государственный терроризм. Под этим я имею в виду ситуацию, когда правительство втягивается в террор против своего населения или населения другой страны. Например, упомянув Ливию, я совершенно не уверена, исходили ли тогда враждебные действия от правительства или же от кого-то еще. Думаю, вы так или иначе с этим знакомы. Это открыло новое измерение в проекте, дало начало множеству дискуссий с участием социологов, антропологов и не только.

По завершении выставки в одной газете вышла довольно глубокомысленная рецензия, поднявшая вопрос, почему я не затронула проблему террора против женщин. И позже, в книге по итогам выставки (там были материалы обсуждений и документация некоторых работ) я написала на эту тему статью «Women and Children First – Terrorism on the Home Front» («Сначала женщины и дети – терроризм на домашнем фронте»). Там я упоминала художников, работавших с этой проблематикой. Я провела исследование. Одна прекрасная работа – ее сделал автор из Калифорнии – представляла собой библиотеку и читальный зал, там были книги и много информации о домашнем насилии. Позже со мной связался глава одного издательства, которого очень заинтересовал этот проект. Он спросил, работали ли с этой темой другие авторы. Тогда, в 1994, когда мы разговаривали, это не было так популярно, и работ, вовлекающих зрителя, было мало. Я провела исследование и составила список из 11 групп, пригласила людей, которые могли бы написать хорошие статьи о них, а сама написала предисловие. Все эти группы сильно отличались друг от друга, и я задумалась, а что же у них могло быть общего. В отличие от политического искусства прошлых лет, важным здесь было то, что процесс был также важен, как результат, даже если после процесса оставался какой-то объект.

Работы были ориентированы на процесс, а не на вещь. Сейчас в институционализированном арт-мире художники стараются продать работу, выставить ее в музее; в некоторых случаях работа становится дорогостоящей, и это перманентный процесс. Это может быть документация работы, какой-то объект, но все это не подразумевают активности, ради которой они производятся. В Америке в 60-е и 70-е гг. существовал лэнд-арт, художники, уходили в пустыни, работали с ландшафтом, вне музейных стен – казалось, что они выходили за пределы арт-мира. Концептуалисты также не производили осязаемого объекта, делали проекты, провоцировавшие людей на размышления. Но институционализированный мир нашел способ превратить это искусство в товар, будь то ксерокопии или фотографии пейзажей.

С этими группами произошло то, что, возможно, и не подразумевалось – они стали фаворитами арт-мира. Была, например, группа Guerilla Girls, они критиковали художественную систему 80-х. В 1985 году была международная выставка в Музее современного искусства Нью-Йорка, и среди 110 участников было только 10 женщин. Это была своего рода инициация группы. Они провели исследования и собирали статистику, преимущественно в Нью-йорке, о том, сколько женщин-художников было представлено в частных галереях. Для музея «Метрополитен» они сделали плакат, изображавшей обнаженную женщину, надпись над которой гласила «Do Women Have to Be Naked to Get into the Met. Museum?» Это была анонимная группа, никто ничего о них не знал. В самом их названии присутствует игра слов: guerilla – участники революционного подполья и gorilla как вид обезьяны. Когда они делали перформансы, они носили маски горилл. Они звали меня в группу, но поскольку я была куратором, то возник бы конфликт интересов. Они все назывались именами известных женщин-художниц (Фрида Кало, Луиза Буржуа). Это был пример коллективного сотрудничества, у них не было ни лидеров, ни аутсайдеров. Но они работали в основном в пределах арт-мира. Их постер был перепечатан во многих художественных галереях города. Они адресовались к тем, кто ходит на выставки, посещает биеннале, то есть не чужд искусству. Это и есть то, что я назвала бы настоящей политикой идентичности. Их задачей было репрезентировать группу, так или иначе маргинализированную.

Хочу упомянуть другую группу – Women Action Commettee (WAC). Они возникли перед выборами, на которых победил Билл Клинтон. Я состояла в этой группе, мы не были анонимны. Мы проводили акции, затрагивавшие не только вопросы арт-мира, а адресовались более широко. Например, в Нью-Джерси был колледж, где были совершены изнасилования женщин-студентов. По этому делу проходили судебные слушания, на которые группа приходила в зал с барабанами, слоганами и песнями. Они поддерживали женщин в разных ситуациях, по проблемам абортов, трудоустройства и пр.

Возвращаясь к политике идентичности. По всему миру тогда прокатилась волна выступлений людей в защиту своих. У меня был очень интересный опыт работы в университете Уэзли. Группа, в которой я работала, была очень разнообразной, там присутствовали студенты из Азии, Африки, Латинской Америки. Я заметила, что все они формировали собственные группы, и это давало им определенный комфорт. Но в университете существовали и проблемы универсальные, которые касались всех. Было очень непросто собрать таких разобщенных людей вместе. Администрация поддерживала существование таких групп. Никто, конечно же, ребят к этому не принуждал, но университет этим пользовался, и люди были разделены. Это происходит и в обществе тоже, и на глобальном уровне. Как говорится, divide and conquer.

Можно провести различие между сотрудничеством (collaboration) и участием (participation). В первом случае – в идеале, конечно, – каждый участник вносит свой вклад. Это не обязательно предполагает лидера, направляющего людей. Вклад от каждого разный. Упомянутые мной группы изначально были группами сотрудничества. Другие группы, о которых рассказывается в книге, стремились своими акциями воодушевить людей, ранее не имевших голоса. Например, Миерль Юкелес (Mierle Ukeles). Она была связана с санитарной службой Нью-Йорка. Сотрудников этой службы называли мусорщиками (garbageman), а иногда и просто уничижительно «мусор». То, что она делала во всех ее проектах, было попыткой вернуть уважение этим людям. Например, она ходила по городу и пожимала руки всем работникам отдела.

Отсюда можно перейти вперед сразу к 11 сентября 2001 года. Тогда произошло нечто, заставившее меня изменить свое представление об искусстве и политике. Тогда уже были широко доступны цифровые медиа.  Это многое меняло, журналистские материалы можно было читать в интернете: читать о реакциях правительства, сборе данных об арабах или выходцах из Юго-Восточной Азии в некоторых случаях; о помещении их под арест, даже если они невиновны, но потому, что они арабы.

В то время я работала в Коннектикуте, но в течение трех недель после этих событий туда не ездила, не выходила из дома, все время сидела за компьютером и читала. Происходящее в мире было для меня важнее того, что происходило в искусстве. Но мне всегда казалось, что это можно совместить, искать какие-то связи. И проведением акций я тогда занималась гораздо охотнее, чем написанием книг. Я встречалась с людьми в группах по 20-25 человек, среди которых был студенты, писатели, журналисты, художники, и мы стали планировать акции, которые могли бы выразить наше сочувствие тем, кто пережил потерю.

Практически сразу после 11 сентября пошли разговоры о бомбардировке Афганистана, а в США поднялась волна патриотизма. При этом очень странным казалось то, что бедные люди, которые как раз пострадали от действий властей, также стали ходить в американскими флагами, например, цепляли их к машинам. Многие таксисты были по происхождению арабами. Они боялись – на людей нападали, и это был способ сказать, я тоже американец и горжусь этим. Мы вместе обсуждали это, пытались создать яркий визуальный образ. Идею подал один из участников группы, темнокожий художник Дред Скот (Dread Scott). Мы придумали слоган «Our Grief Is Not A Cry For War» («Наша скорбь – не призыв к войне»), а на лице носили защитные маски. В этом был двойной смысл. С одной стороны, это отсылало к тому факту, что при взрыве в воздух попало много токсичных веществ. Второй смысл был в том, что довольно скоро после этих событий стало ясно – необходимо быть очень осторожным в том, что говоришь. Это также символизировало молчание. Мы ходили по городу, останавливались в различных местах и молчали по целому часу. Мы неподвижно стояли, нас было легко фотографировать. Это привлекало очень много внимании прессы, в том числе и международной – ведь это как раз тоже важно, медиавоздействие (mediaimpact) активистского искусства.

Упомяну также другие вещи, к которым я имела отношение. Проект «Unconventional Heroes». Он был ответом на определенные обстоятельства в 2004 году. В Нью-Йорке тогда проходила Национальная конвенция республиканцев. Незадолго до этого началась война в Ираке. США изменились, многие проблемы были системными. Но тогда же появилась возможность раскрыть некоторые вещи, которые ранее замалчивались. Мы ведь не отдавали себе до конца отчета в масштабах репрессивных мер, предпринимавшихся правительством. Во время Конвенции было очень много демонстраций. Наша группа – тогда я принадлежала к Artists Network – решила создать программу «Unconventional Heroes». Опять же игра слов – неконвенциональные герои, выбранные во время Конвенции. Процедура отбора была очень демократичной, мы опросили огромное количество людей. Это были люди, совершившие рискованные поступки, но не потому, что это была часть их работы (как у спасателей, юристов), а как сознательный жест, часть их индивидуальности. Во времена Буша политика была чрезвычайно реакционной, сильное вляние получила религия. Был один студент из Монтаны, где тогда боролись против введения преподавания студентам креационизма взамен научной теории эволюции. Это 17-летний парень мобилизовал весь город, учителей, и они добились своего, продолжили заниматься наукой. Он стал одним из героев, которых мы выбрали.

Каждый день во время празднования Дня Благодрения в Америке проходят парады, спонсируемые сетью супермаркетов Macy’s. Этот парад очень коммерческий, настоящее рекламное шествие брэндов, но дети любят его. Организатор парадов в какой-то момент начал заказывать их план художникам. Однажды он пригласил Тома Оттернесса. Он делал этакие подрывные скульптуры, посвященные критике капитализма, которые при этом были очень яркими и игривыми, люди просто не считывали их подтекста. В этот год он сделал Шалтая-Болтая. На самом деле он репрезентировал Джорджа Буша – помните: «Humpty Dumpty had a great fall»? А также полицейского на лошади, символизировавшего приближение полицейского государства в США. Когда я разговаривала с автором, он назвал это «приватной шуткой» его и организатора парадов.

Не так давно я увлеклась военной политикой в Израиле и Палестине. Я сама еврейка, хотя и атеистка и не соблюдаю обрядов. Я принадлежу к группам Jews Say No и Jews Against Islamophobia. Была такая акция: перед приездом Кейптаунского оперного театра в Тель-Авив с постановкой «Порги и Бесса» группа активистов организовала нечто вроде флэшмоба возле театра перед началом спектакля. Они исполняли фрагмент оперы, использовав оригинальную музыку и тексты собственного сочинения, посвященные апартеиду. Акция призывала к бойкоту Израиля и сделана была очень иронично. Очень важно, что этот проект был попал на Youtube и получил огромное внимание мировой аудитории.

Другой проект – «Зеленая линия» – сделал бельгийский художник Франсис Алюс. Зеленая линия – это граница, проложенная в 1949 году, разделяющая Израиль и оккупированные территории, но ее пределы менялись по мере того, как Израиль захватывал все больше земель. Алюс ходил вдоль изначальный Зеленой линии с продырявленной банкой зеленой краски, намечая прежнюю границу. Что удивительно, никто его не трогал, даже снимали на видео. Недавно в Музее современного искусства Нью-Йорка была его выставка, и эту работу не включили. Это лучшая его работа, но очевидно, ее побоялись показывать, ведь она вызвала бы столько противоречий.

Хочу отметить, что, на мой взгляд, юмор – невероятно важная вещь, чтобы лучше донести свои идеи. Это он обладает очень большой субверсивной силой.