ПАВЕЛ ГЕРАСИМЕНКО  о выставке Соломона Россина в Русском музее

© Фото: Павел Герасименко

© Фото: Павел Герасименко

Когда в 1990 году Соломон Россин уехал во Францию, его отъезд прошел почти незамеченным: круг близких друзей художника был невелик, «Товарищество экспериментального изобразительного искусства» (ТЭИИ), в которое он входил, добилось своих целей: художники много выставлялись, продавали работы на Западе, – и общие выставки сошли на нет. Россин обосновался в Бретани. Среди его выставок во Франции были две с характерными названиями «Вид на колхоз со спутника» и «От Пуссена до колхоза», художник изредка приезжал на родину. Но в Петербурге его со временем начали забывать, он становился еще одной легендой неофициального искусства. Мало кто видел его картины, разве что передавались рассказы о мастерской, оставленной в неприкосновенности перед отъездом и заполненной холстами… Когда в 2012 году Соломон Россин вернулся в Петербург сразу с двумя выставками, ретроспективой в Мраморном дворце и дополняющей ее небольшой выставкой в Name Gallery, – это стало триумфом, которого, наверное, не ожидал и сам автор. Хотя все изменилось, и нынешний зритель, к счастью, лишился экзистенциальных преимуществ, которые давало ему советское прошлое, но российская действительность все та же, и многое из происходящего на картинах Россина воспринимается нами если не на генном уровне, то благодаря общности исторической судьбы.

Родившийся в 1937 году в Гомеле и выросший в Сибири, в пятидесятые Россин прошел через обучение в двух художественных вузах – сначала в Мухинском училище, затем в Строгановке – но, как сам он всегда подчеркивает, истинное рождение его как художника состоялось в архангельском селе Верхняя Тойма. Россин жил и работал в селе учителем рисования сравнительно недолго, пару лет, но именно там возникают основные темы и главные сюжеты всего его творчества. Понятный как жизненное проявление вчерашнего выпускника художественного вуза, этот поступок в контексте будущей биографии художника, выстраивающего жизнь по модернистской канве, гораздо важнее воспринимать как показанный каждому творцу опыт анахоретства, погружения «вглубь России» и как способ постижения себя. Именно там возникает его псевдоним – Альберт Соломонович Розин становится Соломоном Россиным, то есть «художником России».

Это живопись, стилистически мало меняющаяся на протяжении лет. Структура выставки в Русском музее следует пяти циклам, или большим темам художника, отражающим не внешнее, а изменение внутренних, духовных состояний. Есть работы, в которых повествуется о внутреннем покое и самоуглубленности, таковы открывающие экспозицию разделы «Урок рисования» и «Огонек». Другие связаны с темой человеческого страдания, жесткости и насилия: картинами, объединенными девизом «Реквием», выставка заканчивается. Все герои Россина существуют между покоем и ужасом: его «Собеседница», «Беззащитный», «Крошечка-старушка» в работах из цикла «Чистое сердце» – они в полном смысле слова «заброшены», то есть из всего огромного мира судьбой и богом им было определено родиться и прожить жизнь в России ХХ века.

© Фото: Павел Герасименко© Фото: Павел Герасименко

© Фото: Павел Герасименко

О связи Россина с традициями русской литературы и о литературной природе его работ говорилось неоднократно. Искусство Россина может в равной степени служить примером как «вселенской отзывчивости», так и «особого русского пути». Художник, знающий и тонко чувствующий классическое искусство, делает диалог со старыми мастерами важнейшей частью собственного творчества, программно не-современного, словно он все время предпочитает современникам общество художников прошлого. В то же время Россин культивирует личный извод экспрессионистской живописи, хотя экспрессионизм в чистом виде никогда не был особенно важен для русского искусства ХХ века. Именно у Россина экспрессионизм, к шестидесятым давно разобранный на цитаты и запчасти живописи, проходит реанимацию и становится языком, годным для воплощения тем и сюжетов российской действительности, историй, волнующих художника. На основе экспрессионистского изобразительного языка и словаря приемов Россин буквально сочинил собственное искусство. Надо отметить самоотверженность и серьезность такого выбора в советской ситуации общего информационного голода. В середине восьмидесятых годов на одной из ленинградских выставок тогда еще «неофициального» искусства Россин представил большое полотно «Казнь Зои Космодемьянской», которое было убрано из экспозиции по требованию принимавшей тогда выставки официальной комиссии. Резко возражали не только  чиновники, особенно ожесточенным было мнение одного известного художника из «левого крыла» Союза художников, которого возмутило такое сопряжение содержания и формы, при котором экспрессионизм становился стилем идеологической советской темы. Следующее поколение художников тоже будет практиковать переизобретение художественных стилей как форму изучения и присвоения мирового искусства, как, например, Авдей Тер-Оганьян, – но с совершенно другой, иронической интонацией. Странно, что, вопреки моде на живопись, фигуративное искусство и неоэкспрессионизм в Европе как раз начала девяностых, Соломон Россин во Франции остался участником парижских «осенних салонов», в его европейской биографии нет ни известных арт-ярмарок, ни биеннале, ни музейных выставок. Его искусство по-прежнему обращено к опыту советской жизни, и в этом смысле оно повествует о прошедшей действительности.

Павел Герасименко