Катрин Беккер © Елена Авдеева

– Что важнее для куратора: художник, который предвидит события и тем самым вызывает общественный резонанс, или тот, кто реагирует уже на свершившиеся события и препарирует общественное сознание, перерабатывая то, что уже проговорилось в обществе?

И то, и другое. И реактивные работы могут быть такими же интересными, как и активистские, которые не реакция, но – акция.

– Во время дискуссии с коллекционерами Collecting Now! Collecting How? я спросила про роль политического искусства в государственных коллекциях. На что председатель закупочной комиссии художественного фонда ФРГ доктор Ханс Йорг Клемент мне сказал, что политическое искусство их не интересует вообще, кроме тех редких случаев, когда художник своим творчеством сам является предсказателем или даже провокатором политических ситуаций. А как понять, что художник делает работу, которая сможет затронуть важные темы и спровоцировать широкую общественную дискуссию?

Работу подобного рода невозможно заказать в отличие, например, от «реактивной» работы на определенную тему. Элемент активизма зависит от очень многих факторов, в том числе и случайности. И хотя мы сегодня допускаем разные стратегии работы и поведения художника ради того, чтобы быть достичь успеха, очевидно, что в успехе присутствует и такое понятие, как «экономия внимания»: правильное место, правильное время.

– Юрий Альберт сказал только что про Малевича: «Не важно, кто был первый. Важно кто вовремя».

Я согласна. Но это не значит, что мы не должны исследовать творчество тех художников, которые были первыми. В научном плане.

– Я читала твое интервью в «Артхронике», и там ты говорила о русских художниках 1980–1990-х, которых ты хорошо знала, что они частично оказались катализаторами тех перемен в искусстве и обществе, которые в итоге и произошли. Насколько в тот момент можно было определить правдоподобность и эффективность их послания?

Я хорошо помню это время, но до сих пор очень трудно определить, была ли это, грубо говоря, реакция или акция. С одной стороны, это была реакция на окружающую действительность: 1980-е, последняя война коммунизма. С другой стороны, нельзя сказать, что это был только ответ на ситуацию застоя, и люди не творили ничего нового. Наоборот. Это был период инноваций, но в целом общественное окружение подталкивало их к тому, чтобы творчески отреагировать на уже существующую жизнь, на искусство.

– Я тоже училась в художественном вузе. По образованию я драматург и сценарист. И к нам уже на первом курсе в рамках семинара под названием «Профессиональный опыт» приходили разные авторитетные люди из издательств, театров, адвокатских контор и говорили, что мы должны писать пьесы максимум на 5 человек. Из них большинство должны быть женщины, потому что в театре больше женщин, чем мужчин. И все должно быть на социальную тему. Это был практически заказ. И потом произошло следующее: все мои одногруппники, которые в отличие от меня пришли из хороших буржуазных немецких семей, стали писать примерно так: мать – алкоголичка, дочь – проститутка, сын – наркоман, отец – педофил. Одним словом, выдумывали остросоциальные пьесы. Потом с этими пьесами они отправились в увлекательное плавание по волнам стипендий, грантов и других вспомогательных инстанций, работающих с социальными темами.

Прошло уже 10 лет, и я больше ни о ком из них не слышала. То есть они выполнили социальный заказ, институты оказывали им материальную помощь, а в итоге оказались никому не нужны, потому что ни один театр не хотел ставить всю эту пургу. И прыжок в вечность не состоялся. И у меня есть некое убеждение, что в области визуального искусства происходит то же самое: молодые художники какое-то время перекатываются из одного проекта в другой, выполняя заказ, делают актуальные работы о проблемах женщин, потом об экологии, о сокращении вооружений и т.д. А после коллекционеры, как частные, так и музейные, говорят, нет. Нам этого не надо. Получается, что после работы в институциями, фактически «заказывающими» социалку, сотрудничество с музейными коллекциями оказывается проблематичным.

Я не могу говорить с позиции частных коллекционеров, потому что как раз представляю институт и коллекцию института, но мне кажется, что главной проблемой для музея является не то, что работа политическая, а то, что она – злободневная. Искусство, которое реагирует на события сегодняшнего дня, не представляет интереса для серьезной коллекции. Будет очень обидно, если политическое искусство будет полностью исключено из музеев, и я очень надеюсь, что в вузах все-таки и чему-то другому учат, кроме того, как взять эмоционально наполненную социальную тему, нарисовать по ней картинку и постараться вызвать общественный резонанс, упомянув разом все возможные меньшинства. Я не знаю точно, что там происходит, но надеюсь, что все не так.

Наоборот, мне кажется, именно среди молодого поколения и появился новый формализм, некая реакция на модернистский язык. Это заметно и хорошо прослеживается в последнее время, хотя, конечно, можно посмотреть на это и с негативной стороны. Если мы берем культуру в целом, она будет напоминать центрифугу: какая-то тема раскручивается, а потом наступает инерция. Сколько раз уже провозглашали  смерть живописи, видеоарта, политического искусства,  а потом снова возрождение этих жанров. Все входит в новый цикл.

–  Кристоф Таннерт, обозначив себя директором политического института, сказал в своем  интервью, что сейчас западноевропейское искусство переживает фрустационный период. Грубо говоря, все важные общественные темы, которые будоражат развивающиеся страны, права женщин, детей, ЛГБТ и так далее, тут уже давно оговорены и все уже давно выяснено. И получается некий идеологический застой.

Потому многие западноевропейские художники и уезжают туда, где все бурлит. Еще недавно была актуальна тема Китая. Сейчас – Ближний Восток. Это связано не с тем, откуда художники родом. Долгое время существовал напряженный конфликт между социализмом и капитализмом, и художники работали в этом поле. Сейчас глобальный капитализм, грубо говоря, победил, и нужен новый идеологический конфликт. Возможно, он будет религиозным. По крайне мере, в культурной политике Германии тема ислама занимает большое место.

Культурные обмены и все, что является «темой» в институционном и неинституционном выставочном ландшафте, в большей степени определены функциональностью. Они должны поддерживать существующую систему. На данном этапе глобальный капитализм не так грубо, конечно, но на заднем плане прослеживается.

– На Берлинские биеннале тем не менее приглашают иностранных кураторов с ярко выраженной левой идеологией, то есть как бы в рамках старого конфликта. Но разве тот факт, что в Венеции немецкий павильон  будет отдан не немецким художникам, не подтверждает отсутствие собственных внутренних тем?

Во-первых, это не новость, и уже в 90-е были подобные примеры. Во-вторых, Германия строит на этом свой имидж: мы открыты миру, мы способны общаться в глобальном масштабе и готовы принимать у себя представителей разных культур и политических взглядов. Конечно, и на это можно смотреть скептически, а можно и принимать за чистую монету и искренний жест.

– Если бы у тебя было право голоса, ты бы отдала немецкий павильон иностранным художникам?

Я долгое время вообще не понимала, что такое национальный павильон. Какой-то пережиток XIX века, где каждый старается показать в первую очередь мощь и силу. Но потом я нашла для себя очень интересные моменты. Например, павильон Арабских Эмиратов и поиск их национальной культурной идентичности на фоне всей биеннале. Или, например, русский павильон в этом году, когда сначала выбрали художника Вадима Захарова, а потом Захаров выбрал куратора Удо Киттельмана. И в таких движениях, выходящих за рамки типичного восприятия национального павильона, я и нахожу для себя что-то интересное.

Наверное, если бы я курировала павильон, то вопрос, работать только с немцами или нет, не стоял бы вообще. Но я согласна, есть сильные изменения внутри европейского сообщества, и мы еще не знаем, как на это реагировать.

– А европейский финансовый кризис может быть темой современного искусства? Можно такое вообще экспортировать?

Нет, конечно. Если брать международную сцену, то показывать себя в момент кризиса не выгодно. Но тот факт, что Артура Жмиевского выбрали куратором Берлинской биеннале, уже частично было согласием на то, что буржуазное искусство находится в определенном кризисе. Я поэтому была очень удивлена такому большому количеству негативной критики в адрес биеннале и Жмиевского лично. Хорошо зная его творчество, могу точно сказать, что у него получилось ровно то, что ему заказали.

– Вряд ли ему заказали приручить протест и выставить его в холле в виде кэмпа…

У меня была похожая ситуация, когда я готовила молодежную биеннале в Москве, и многие спрашивали меня, почему я тоже не хочу сделать что-то вроде «Оккупая». После всех согласований с мэрией, Министерством культуры и еще массой инстанцией мне показалось ложным шагом пригласить молодых активистов, причесать их, пригладить и выставить. Мне куда более интересен, например, Арсений Жиляев, который как раз работает на грани активистских практик вроде «Оккупая» и музейного искусства.

Мне интересны работы, где есть, с одной стороны, традиционная художественная рамка, а с другой – социальная реальность. Но идти дальше, приглашать Pussy Riot на биеннале – бессмысленно для меня. Жмиевский – художник, он давно работает в этом ключе. Я – куратор, и если бы я сделала бы что-то подобное, это было бы ложью и спекуляцией.

Мы давно знаем, что все субкультурные протестные движения кончились в конце ХХ века. Сейчас они моментально коммерциализируются. Дольче и Габбана тоже выпускали золотые панковские шипы и цепи от кутюр.

– Современное искусство – достаточно специфическая  вещь, затрагивающая очень узкий сегмент общества. А политическое или социально ангажированное искусство направлено на более широкую аудиторию, потому что люди приходят не столько из-за искусства, сколько из-за темы.

Очень правильная мысль

– Не стоит ли использовать политику и социальные темы для популяризации искусства в целом? Сегодня зрители придут на выставку, заинтересованные темой, завтра – потому, что им понравился уже отдельно взятый художник.

Традиция использования социально-политических тем в искусстве тянется давно. Блестящий пример – Ханс Хааке с его способностью передавать эти феномены художественным языком, что имело не только коммерческие успех, но и художественное значение. Мне кажется, что современные молодые активисты думают, что такой вид искусства выдумали они. На самом деле все это уже давно существует и прошло свои стадии развития. Тут уже возникает тема «вечность», так как, если то, на что среагировал автора, уже в прошлом, все равно мы увидим в работе нечто, что и сегодня будет иметь колоссальное значение.

Мы должны пересматривать историю современного искусства именно с позиции, что оно говорит нам сейчас. Потому что, если оно сейчас ничего не говорит, оставим его там, где оно есть, и вернемся к этому в другой раз.

Художественные институты не занимаются ежедневной журналистикой. Перед нами не стоят задачи быстро отреагировать на политическое событие. Это не значит, что мы не готовы поддержать кого-то или проявить свою солидарность. Тогда институт будет выступать не как художественная организация, а как сообщество граждан, например, когда надо подписать какое-то письмо: «Free Ай Вэйвэй», «Free Пусси Райт», «Free» еще кому-то. И нет задачи реализовать это прямо сегодня. Наоборот, для всех будет только лучше, если пройдет проверка временем.

– Недавно главный театр страны и один из главных театров мира Volksbühne устраивал тематический вечер «Из машинного отделения искусства», где звучали вопросы о том, почему в искусство вкладывают столько денег, зачем столько художников, галеристов и проч. Цена билета на этот вечер, между прочим, составляла €10. Но вопрос не об этом. Раз уже в главном театре страны ревниво считают деньги в кармане современного искусства, не кажется ли тебе, что современное искусство в лице его самой прогрессивной части заняло первое место среди всех видов искусство по степени влияния на общество, обогнав и театр, и рок-музыку и т.д.?

Тут опять стоит вопрос, с какой целью был организован вечер. Может быть, опять из популистских соображений. Я категорически против того, чтобы различные виды искусства, такие, как театр, изобразительное искусство, музыка, литература, конкурировали между собой и ругались из-за денег. Я не знаю точные цифры за последний год, но несколько лет назад земля Бранденбург выделила €35 млн на поддержку театров и €14 млн на музеи и выставки, то есть на изобразительное искусство. И кто здесь к кому должен ревновать?

– Есть ли у художественных институтов амбиции хоть на короткое время стать в авангарде общественной жизни? Хоть на чуть-чуть превратиться в то место, где бурлит основная художественная и социальная жизнь?

Это сильно зависит от профиля институции. Конечно, я хотела, чтобы существовал такой центр, который не только бы занимался современным искусством, но и, что очень важно, сам его производил бы, как форум Neuer Berliner Kunstverein, где я работаю, и который находился бы на пике художественного развития, в центре всех культурных процессов. Любое другое утверждение было бы либо наивным, либо неискренним.

Вопросы задавала Юлиана Бардолим

Аслан Гайсумов. Из серии «Без названия (Война)». 2011 © Фото: Евгений Гурко

ИРИНА КУЛИК об основном проекте III Московской международной биеннале молодого искусства «Под солнцем из мишуры»

В Москве открылась III Международная биеннале молодого искусства. Проект начался в 2002 году с организованного Государственным центром современного искусства (ГЦСИ) ежегодного фестиваля под девизом «Стой! Кто идет?», затем к нему подключился Московский музей современного искусства (ММОМА), и событие превратилось в биеннале. В этом году молодежная биеннале радикально сменила формат и структуру. Вместо множества берущих не столько качеством, сколько количеством выставок, которые заполоняли все выставочные площадки в прошлые годы, у биеннале  есть два главных проекта: основной, открывшийся в ЦДХ, и стратегический, занявший ГЦСИ и здание ММОМА в Ермолаевском переулке. Молодежная биеннале  отказалась от пионерски звонкого девиза, теперь у каждой биеннале будут свои темы и свои приглашенные кураторы.

Разбираться с молодым искусством в этом году позвали опытных «взрослых». Над стратегическим проектом «Неокончательный анализ» работала Елена Селина,  она без малого за 20 лет деятельности галереи XL вывела в люди немало новых имен. Задачи проекта – постараться показать наиболее характерные тенденции в молодом искусстве со всего мира. А над основной, тематической выставкой «Под солнцем из мишуры» следил куратор из Германии Катрин Беккер. Тема, выбранная для биеннале, названа строчкой из песни английской анархо-феминистской панк-группы 1970–1980-х годов Poison Girls. Она и должна, по идее, обозначать мироощущение современной молодежи, в котором стерлись различия между подлинным и мнимым. Однако никакого неизбежного при таком посыле оголтелого постмодернизма на выставке нет и в помине, как нет и ожидаемой «мишурной», нью-вейверской, субкультурной, наивно-бунтарской, дилетантской эстетики. Напротив, это очень сдержанная, вдумчивая выставка, в которой нет ничего специфически молодежного.

Амир Фаттал. Две колонны. 2010 © Фото: Евгений Гурко

Дело не только в том, что, как это отмечает и сама Катрин Беккер, нынешние молодые художники уже не имеют никакой коллективной поколенческой идентичности – все опознаваемые субкультуры, как и все направления в искусстве, закончились где-то в 1990-е годы.  С удивлением замечаешь, что персонажами проектов многих участников молодежной биеннале оказываются люди предыдущих поколений, носители частных семейных историй или большой истории.

Пакистанец Басир Махмуд снимает, как его очень немолодой отец мучительно пытается вдеть нитку в иголку. Финская художница Лаура Хорелли в видео «Ты пойдешь туда, куда тебя пошлют» рассказывает историю своей родившейся в 1916 году бабушки – гимнастки, участвовавшей в Берлинской олимпиаде 1936 года, танцовщицы в нацистской Германии, жены дипломата в послевоенной Финляндии. Шведка Това Моцард в фильме «Большая сцена» выводит на настоящую сцену Стокгольмского королевского театра маму и бабушку, с которыми она перед пустым залом ведет  беседы о возрасте и времени безо всякой, надо сказать, ожидаемой психодрамы в духе какого-нибудь Бергмана. А вот видео «М значит “мама”» испанско-немецкой художницы Эли Кортиньяс, чье название иронически отсылает к эталонному триллеру Фрица Ланга «М значит “убийство”», обошлось без автобиографичности.

Изматывающий нервы телефонный звонок звучит в смонтированных на два экрана фрагментах фильмов Джона Кассаветиса разных лет, но с одной и той же актрисой – блистательной «героиней-неврастеничкой» американского независимого кино Джиной Роулендс. То молодая, то старая, она оказывается и матерью, и дочерью, методично доводящими друг друга до нервного срыва. Целую галерею «винтажных», в основном в стиле панк,  женских образов разыгрывает на экране и героиня видео «По крайней мере ты знаешь: ты существуешь».  Безупречная Сабрина – пожилой травести, которого выбирает своим Альтер эго молодая американская художница-трансгендер Закари Друкер.

Петер Й. Бартел. Скалолаз. 2011 © Фото: Евгений Гурко

Игры с идентичностями, как и цитаты из кино и массовой культуры, конечно, заданы самой темой выставки «Под солнцем из мишуры». Но примечательно, что почти все они связаны с ретро. Американец Конрад Вентур представляет видеоинсталляцию из спроецированных через хрустальные призмы записей выступления Ширли Бэсси, прославившейся исполнением песен в «Бондиане» 1960–1970-х годов и ставшей объектом продвинутой ностальгии еще 15 лет назад, когда она записала песню «History reapiting» с группой Propellerheads.  «Бесконечная история» – видео испанца Карлоса Гиля также оказывается сложной системой повторов, отражений и ремейков. Ретрофутуристический черно-белый слайд-фильм о путешествии в далекое постапокалиптическое будущее сделан как сознательная стилизация классики научной фантастики – «Взлетной полосы» французского фотографа и кинорежиссера Криса Маркера, снятой в 1962 году. И не сразу поймешь, что все кадры, представляющие далекое будущее таким, каким оно виделось в недавнем прошлом, сделаны   сегодня.

Даже самые формалистические произведения – склонившиеся под острым углом деревянные столбы, увенчанные забранными в плексигласовые боксы лампами-кристаллами, израильтянина Амира Фаттала  или напоминающая ажурные кубы Сола Ле Витта инсталляция из школьных столов и табуретов чешской художницы Эвы Котатковой – только на первый взгляд кажутся продолжением традиций минимализма 1960–1970-х годов, в последнее время популярного у многих молодых художников, например нашей Анны Титовой, также участвующей в выставке. Направление, некогда создававшееся как автономное, декларативно не зависящее от мимолетного вкуса и вневременное (художник Роберт Смитсон называл минималистскую скульптуру памятниками не на века, но против веков, отрицающими сам ход времени), сегодня также маркировано ностальгией. Фаттал, например, использует в своих объектах плафоны из Восточной Германии 1960–1970-х, которые он скупает на благотворительных распродажах имущества, а Коттакова сопровождает свою инсталляцию жутковатыми коллажами и рисунками, рассказывающими о кафкианских воспитательных методах школы советской эпохи.

Конечно, взаимоотношения с прошлым – только один из сюжетов, который можно вычитать из выставки «Под солнцем из мишуры». Но, пожалуй, единственный, позволяющий хоть как-то определить новое поколение художников. Возможно, то, что их объединяет, – это как раз ностальгия, обращенность не в утопическое будущее или интенсивное настоящее, но в прошлое, пусть даже и чужое, которое это поколение стремится описать и осмыслить непредвзято, хотя и не без сентиментальности.

Ирина Кулик

Основной проект III Московской международной биеннале молодого искусства «Под солнцем из мишуры» открыт в Центральном доме художница (Крымский вал, д. 10) до 10 августа

Материалы по теме:
III Московская международная биеннале молодого искусства: как это было, 12.07.12

Выставка основного проекта пройдет в ЦДХ с 11 июля по 10 августа 2012 года.
Выставка стратегического проекта пройдет в ММОМА с 12 июля по 19 августа 2012 года, в ГЦСИ с 12 июля по 12 августа 2012 года

Катрин Беккер © Елена Авдеева

Молодые художники отлично чувствуют себя в своих закрытых сообществах, они создают произведения и сами организуют выставки. Я называю это «диктатурой художников» – искусство без институциональной поддержки, только анархическая самоорганизация. Зачем в этой ситуации нужны кураторы?

У куратора есть дистанция по отношению к артефакту. Если молодые художники могут самоорганизоваться и работать, это прекрасно. А у куратора есть возможность наблюдать этот процесс извне. Также он может создать поле взаимодействия между разными художественными событиями и таким образом создать условия для осмысления искусства. Иногда только куратор способен раскрыть некоторые аспекты работы художника.

В начале девяностых вы жили в России и общались с тогдашними молодыми художниками. С кем конкретно?

Я была знакома и с представителями старшего поколения, с Приговым и Монастырским, делала их персональные выставки в Берлине. Два года я провела в Петербурге и там общалась с художниками Новой академии и некрореалистами. Тогда я была хорошо знакома с российской арт-сценой. Сейчас, к сожалению, это уже не так.

Вы сейчас поддерживаете контакт с кем-нибудь из старых друзей?

Да, я общаюсь с Владиком Монро, с Хлобыстиным и другими. Последнее время стала встречать старых знакомых на facebook. Но что касается профессионального сотрудничества – все в прошлом. В восьмидесятых и девяностых, когда я начинала работать с русскими, конечно, была огромная потребность в русском искусстве на Западе. Все музеи и институции делали выставки искусства из Восточной Европы. Конечно, мы не должны игнорировать того факта, что на то были политические причины. Художники тогда играли важную роль в свержении советского строя и в установлении нового режима в России.

Вы видите сходство между тем, что происходило в конце восьмидесятых в Советском Союзе, и тем, что происходит в России сейчас? Может быть, схожий градус социальной напряженности, всплеск политического самосознания людей…

Конечно, очень много общего. Но что касается искусства – сейчас в России оно играет совершенно другую роль. В СССР неофициальное искусство обходилось без институциональной поддержки. И это была действительно альтернативная культура. А сейчас, в условиях развитого международного арт-рынка и при сильном влиянии олигархических капиталов, оно развивается совсем иначе.

Но все же, в связи с ростом вероятности революционных преобразований в стране, интерес к русскому искусству снова растет?

Последние несколько месяцев страна номер один в телевизоре – это Россия. Каждый день новые фотографии Путина, клипы Pussy Riot… Интерес к России сейчас большой. Но если сравнить с восьмидесятыми, этот интерес довольно смутный. Россия прочно интегрирована в европейскую экономическую систему, и поэтому мало кто заинтересован в революционных преобразованиях.

Экономический обмен очень важен. Возьмем, например, Иран. Режим Ахмадинежада в глазах многих людей выглядит опасным для мира во всем мире, но Иран все равно экспортирует нефть в Германию, а Германия экспортирует танки в Иран. Идеологическая борьба – очень переменчивая вещь. Сегодня ты мой друг, завтра ты мой враг, но в любом случае мы будем делать бизнес вместе. Вот на чем мир стоит.

Сейчас один из самых важных вопросов – как искусство может влиять на политику. Кстати, вы в курсе ситуации с Берлинской биеннале? Когда осенью Артур Жмиевский был в Москве, он говорил, что его больше интересуют не художники, а «уличные бойцы». Я не понял, кого он имел в виду под уличными бойцами – полевых командиров ливийской оппозиции или анархистов из «Черного блока». Но очевидно, что и те и другие не слишком интересуются искусством.

Многие художники позиционируют себя как социальных работников, а свое искусство – как попытку взаимодействия с обществом. Мы много общались с Жмиевским. По его мнению, такое взаимодействие обязательно должно иметь какие-то убедительные последствия, а не служить оправданием в глазах элиты художественного сообщества. Политическим активистам от искусства очень сложно, потому что их деятельность функционально рассматривается исключительно в контексте арт-системы. Актуальные политические утверждения, когда их ретранслируют художники, теряют содержание, остроту и связь с реальностью.

Политические художники, к сожалению, часто ведут себя, как вампиры, высасывающие жизненные силы из того, что в данный момент актуально и перспективно. Поэтому я понимаю Жмиевского и его симпатии к «уличным бойцам» и группе «Война». Но меня все-таки больше интересуют не те художники, которые ставят перед собой задачу обязательно что-то поменять, а те, кто несет знание людям и способствует расширению границ восприятия реальности. Но сейчас, к сожалению, современное искусство в основном фокусируется на общих местах в политике, а не на производстве знания.

Очевидно, что сейчас биеннальное движение в кризисе. Может быть, поэтому Жмиевский был выбран куратором? Как тот, кто сможет изменить ситуацию?

Я думаю, это просто эксперимент. Я не знаю, кто его выбирал, какой-то комитет, наверное, был. Я уверена, Артур понимает, что он ничего не может изменить. Ни ситуацию в искусстве, ни ситуацию в политике. Функция этой биеннале – создание нового коммуникативного пространства, а не изменение политического строя. И, надо сказать, Артур отлично справляется с задачей создания новой идеи коммуникации.

Я согласна с тем, что биеннале по всему миру переживают кризис. Но в то же время биеннале привлекают все больше зрителей. Люди по два часа стоят в очередях, чтобы попасть на выставки на «Документе» или Венецианской биеннале. Кризис биеннале может быть связан с нехваткой новых идей, но биеннальное движение будет продолжаться, для этого есть экономические предпосылки.

Что вы можете посоветовать молодым русским художникам? Как им выжить в неблагоприятных условиях современного глобального капитализма?

По-моему, у молодых художников здесь есть одна общая проблема. Им не хватает образования. У меня часто возникает чувство, что художники здесь вообще не понимают, чем они занимаются. Нам прислали 2500 заявок, из них 1500 заявок было из России, большинство из Москвы. И я увидела, что мы имеем дело с, так сказать, артистическим аутизмом. С крайне наивным восприятием того, что является искусством. Многие думают, что все, к чему они прикасаются, автоматически становится искусством.

Короче, я могу посоветовать молодым русским художникам заняться самообразованием. Просвещайтесь! Сейчас в отличие от начала девяностых у нас есть интернет. Но имейте в виду, что художественное образование – это не просто доступ к информации или эрудированность. Это скорее навык создания контекста вокруг своих работ и навык стратегического мышления.

III Московская международная биеннале молодого искусства «Стой! Кто идет?» за два месяца собрала 400 заявок. До окончания приема работ осталось чуть более трех недель, крайний срок – 15 декабря 2011 года.

Биеннале молодого искусства «Стой! Кто идет?» пройдет с июля по август 2012 года и представит работы художников в возрасте до 35 лет. Проект включит в себя произведения всех жанров, от живописи до саунд-арта. Основными его площадками станет Центральный дом художника, Государственный центр современного искусства и Московский музей современного искусства.

Для биеннале 2012 года выбран главный куратор. Им стала Катрин Беккер, один из руководителей берлинского центра современного искусства Neuer Berliner Kunstverein. Тема биеннале – «Под солнцем из мишуры».

«Обозначая тему “Под солнцем из мишуры”, [биеннале] будет представлять собой мультимедийный проект, задача которого – показать всё, столь актуальное для искусства этого поколения, разнообразие и неоднородность тем, языков и стилей, – говорится в кураторском тексте к проекту. – В то же время Биеннале затронет проблемы позиционирования художников в современном мире, а также того контекста, в котором развивается их творчество.

Несмотря на культурные, экономические и социальные различия, существующие между художниками, есть и то общее, что их всех объединяет, а именно, – невозможность отнести себя к определенной группе современников (ни в идеологическом, ни в художественном смысле). В культурологии это явление часто называется “почти отчаянной изоляцией” (Вольфганг Кашуба) – последней стадией развития искусства, начавшейся еще в середине 1970-х, которая привела к завершению эпохи исторического авангарда и к его переоценке как части главенствующего канона. Свою роль в возникновении подобной “западни” сыграл крах политических идеологий в конце 1980-х годов, а также конец молодежной культуры как универсальной, вызванный беспощадной коммерческой эксплуатацией субкультур и общедоступностью Всемирной паутины с середины 1990-х.

Давно установленная мнимая биполярность между реальностью и виртуальностью уступает место пониманию того, что и сама “реальность” является по существу сконструированной, субъективной и фрагментарной. Осознание этого факта становится стимулом для самопозиционирования художников и для создания таких работ, которые уже не “объективно” описывают окружающую среду и явления, а предлагают многомерное и альтернативное восприятие мира. Создавая новые способы видения, художники молодого поколения используют такие инструменты, как поэтические метафоры, эмоциональные и субъективные модели восприятия».

В рамках биеннале запланирована образовательная программа, состоящая из серии мастер-классов, лекций и круглых столов с участием искусствоведов, критиков, кураторов и художников из России и других стран.

Окончательный список участников станет известен 15 февраля 2012 года.